И я на самом деле очень сильно отвыкла от государственных клиник, где в операционной такой голубой мелкий кафель квадратиком и очень сильно и остро пахнет дезсредствами, а ещё звуки, когда металл ударяется о металл. Есть же эти металлические поддоны, и вот о них ударялись инструменты. Это было жутко, это было невозможно.
Когда мне одели манжету для того, чтобы измерить давление, я поняла, что я даже не чувствую ничего этой рукой. Мне хотелось кричать, но крик застыл где-то в горле, и я должна, наверное, благодарить господа за то, что мне попалась именно эта бригада, которая без лишних слов просто делала своё дело.
Но мне в какой-то момент стало так невыносимо тяжело, что глаза закрывались сами собой. Я чувствовала, как где-то рядом были ватные спонжики со спиртом. Я чувствовала прикосновение холодных рук к внутренней стороне бедра.
Я понимала, что я в родах. Я ничего не чувствовала, это было не так, как в прошлый раз с Линой это было намного ужаснее. Я не понимала спасают они ребёнка или просто меня уже чистят, а задать вопрос я не могла, потому что губы меня не слушались и не могла даже приоткрыть рот, чтобы попытаться хотя бы замычать.
Где-то над головой я слышала, как часы отбивали каждую секунду, и мне казалось, что это просто невыносимо. Я просила, чтобы просто они так громко не звучали, и вкакой-то момент я поняла, что на меня опустилась пустота и тишина.
Я уже не чувствовала запаха спирта, я уже не чувствовала холодных рук на своём теле. Я просто оказалась где-то в пустоте, и она меня не хотела отпускать. Я не знала, что случилось с моей девочкой, я не понимала, осталась ли она со мной или ушла, и от этого, от ожидаемого горя я старалась сбежать и проваливалась все глубже и глубже в бессознательное, где был покой и тишина.
И мне приходилось очень долго разговаривать с собой, чтобы набраться смелости вынырнуть из этого бреда.
И веки были словно свинцовые, а ресницы, казалось, как будто бы склеились.
Поэтому я сначала попыталась приоткрыть губы.
По горлу прокатился давящий комок, который осел у меня в груди, казалось, как будто бы её всю стянуло гипсовым корсетом, я не могла вздохнуть, и из-за этого рот все чаще приоткрывался в попытке хватануть побольше воздуха, а потом холодные руки прикоснулись к лбу.
— Тише, тише, тише. Все хорошо, все хорошо. Вы в реанимации.
Глаза мне жутко хотелось открыть глаза, чтобы посмотреть, что вокруг происходило.
Где моя девочка? Вдруг роды удалось остановить. Вдруг я все ещё былабеременна, вдруг она от меня не ушла?
Слипшиеся ресницы почти с треском разрывались
Я открыла глаза, и мне тут же ударило ярким пятном света в них.
Хотелось зажмуриться, но я даже не могла дёрнуть рукой. Мне кажется, я что-то замычала. А потом светлое пятно оказалось закрыто лицом пожилой медсестры. У неё были седые волосы, которые аккуратно выглядывали из-под чепчика, или, как это у них... шапочка.
— Тише, тише, все хорошо...
— Дочка, — прохрипела я и поняла, что ободрала внутреннюю стенку горла.
— Тише. Успокойтесь. Все хорошо, все хорошо. Она в отделении неонатологии.
Пожалуйста, не переживайте.
Я не поняла, в какой момент началась какая-то суматоха, что-то где-то запищало, я чувствовала, как ко мне прикасались, но сил поднять голову не было, чтобы осмотреться. Я просто как заговорённая, повторяла одно слово.
Дочка.
В итоге пожилая медсестра в какой-то момент наклонилась и попробовала приподнять изголовье кровати, я ощутила, как внутри черепной коробки словно бы прокатился водный ком, от этого сильно замутило, и я замотала головой в меру своих возможностей.
— Тише, тише, тише... — и снова холодная рука легла на грудь, прижимая меня и не давая упасть. Я невидящим взглядом смотрела на голубое и синее, окружавшее меня, я никогда не знала, как выглядит реанимация изнутри. Это была почти обычная палата, только в ней было жутко холодно. — Тише, сейчас, сейчас мы замеряем ваши показатели. Если все в норме, то мы попробуем вас перевести. Не надо бояться. Успокойтесь, девочка, все хорошо, да, недоношенная, но все хорошо.
Я моргала с трудом и ощущала, как в глазах, словно пещинки скользили по слизистой, от этого хотелось кричать, и безумно жутко хотелось умыться, смыть с лица то ли слезы, то ли ещё что-то, что стягивало всю кожу.
— Так, так, давайте осторожно, осторожно, — рядом появился какой-то мужчина, и его холодные руки в перчатках перехватили мою ладонь, сжали. Я постаралась, дёрнуться, но взвыла от боли— Тихо, тихо. У вас вывихнуто было плечо. Все в порядке, но пока больно.