Бог не оставил меня. Он со мной. Ну конечно он со мной.
Возле двери, на маленьком каменном столике стоит скудная пища. Кусок хлеба, жидкая каша, и дубовый шмат солонины. Так обычно кормят солдат из низшего сословья.
Ну спасибо. Это я постараюсь тоже запомннить. Мне теперь ничего не остается, кроме памяти и веры, хоть память и ранит меня. раздирая мою душу острыми когтями.
Рядом, на полу, лежит простое платье из колючей шерстяной ткани. Такие носят девушки, что работают на кухне, или в поле. Простолюдинки, не имеющие ни рода, ни состояния. Еще одна вещь, которая,видимо, должна меня унизить.
Спокойно надеваю платье и принимаюсь за еду.
Нет, Леви, ты ошибаешься. Ничто из этого унизить меня не может. Ни солдатская еда, ни одежда, снятая с дворовой девки, ни заточение в эту келью. Ничто не сломит меня. У меня есть то, чего лишен теперь ты. Пусть эти люди. твои заблудшие солдаты, которых ты так впечатлил своей силой, унижаются перед тобой, ползают на коленях и умоляют, чтобы ты простил их за дерзость.
Меня ты не заставишь. Моя память никуда не денется. В какие условия ты бы меня не поместил. Кем бы ты себя ни возомнил, хоть самим ложным богом. У меня бог только один.
Когда я доедаю, дверь открывается и в комнату входит здоровенный солдат с мощными ручищами. Я как-то отрешенно представляю себе, что вот сейчас он подойдет ко мне, и чуть надавив указательным и большим пальцем на мою шею, переломит ее как ветку сухого хвороста. Я чуть подаюсь назад,когда он тянет руки ко мне.
— Простите, ваше сияние, — дайте сюда, —- он выхватывает из моей руки поднос с едой и вопросительно глядит на меня. — Вашему величию надо чего?
— Что?
— Надо чего? — рявкает он, не обращая внимания на мое замешательство. — Господин велел спрашивать и передавать если надо чего сиятельству вашему.
— Передай ему, чтобы горел в аду, вместе со своей шлюхой, — говорю я спокойно.
— Такого передать никак нельзя, — говорит увалень и пригибая голову, выходит из моей кельи. Он останавливается на пороге и говорит:
— Утром принесу еще жрать… Простите, кушанье подам утром.
— Замечательно, — цежу я сквозь зубы, не глядя на здоровяка.
— Да! Чуть не забыл, было велено передать еще вот книжицу.
Он, чуть не роняя поднос с едой, вытаскивает из за пазухи книгу и кладет на столик у входа.
Я на миг вглядываюсь в его лицо, пытаясь вспомнить. Нет. Этого солдата я раньше не видела. Огромный, как лошадь, и похоже, столь же разумный. Видимо пригнали из деревни совсем недавно, чтобы восполнить поредевший строй войск мужа.
Что он там принес?
В сумраке едва могу прочесть надпись на корешке.
«Великое пророчество о первом драконе»
Отшвыриваю книгу в сторону. Ересь. Древние верования для заблудших. Они не заставят меня это читать.
Снова слышу, как запирается дверь на тяжелый засов.
Всю ночь ворочаюсь, невольно прокручивая в голове картины прошедших дней. Все, что я так старательно пыталась запомнить, когда мой Леви отправлялся в поход, каждую секунду нашей любви и нашего единения, теперь отравляет меня, словно горьким ядом. Лучше бы я не помнила ничего. Лучше бы я забыла, каким он был.
Огонь и яростная ненависть, которая кипела во мне вчера утром, когда я дала пощечину Кире — это воспоминание стоит перед глазами ярче всего. Ее лицо, ошарашенное, безумное. Лицо Леви, другого Леви, его вертикальные, как у змеи, зрачки. Чешуя, покрывающая его тело. Все это кажется нереальным, словно страшный сон, и теперь, ночью, все эти воспоминания разом обрушились на меня, смешались, чтобы свести меня с ума.
Измученная тяжелой ночью, я встречаю первые рассветные лучи с благодарностью и трепетом.
Книга все так же лежит на полу, там, куда я ее бросила.
Я поднимаю ее с пола и открываю. Света мало, но бледные буквы, едва не стертые прошедшими веками, все еще можно разобрать. Тонкой размашистой каллиграфией, чья-то рука, возможно рука того самого монаха, что когда-то жил в этой келье, описывает пророчество о пришествии первого дракона в мир.
Мне ничего не остается, кроме как начать читать.
10
Леви
3 месяца назад
Дно разлома сейчас покрыто густым слоем то ли тумана, то ли дыма от подземных вулканов, что изрыгают из себя фонтаны расплавленной лавы. Тусклый свет не освещает, а лишь обозначает конец этой пропасти. Куда одна за другой протянулись веревочные лестницы, для того чтобы люди могли спуститься.
Тридцать метров в глубину, не меньше. Землю здесь словно бы разорвало на части, как бумагу, оставив острые зазубрины каменистой породы на уступах.