— Первые три дюжины спустились, князь, — говорит Нави, подходя ко мне.
— Сколько вызвалось добровольцами? — спрашиваю я.
— Каждый десятый,.
Я морщусь и вздыхаю. Что ж, это не так много, как бы мне хотелось, но лучше, чем спускаться туда лишь с дружиной, не имея прикрытия.
— Значит около шестидесяти солдат и дружина? — спрашиваю я, пытаясь сдержать разочарование.
— Нет. Каждый десятый отказался, князь. Мы оставим их наверху, обслуживать лестницы и отражать возможные атаки дикарей, которые могут ударить с тыла.
— То есть пойдут почти все? — спрашиваю я удивленно, чувствуя волну благодарности к моим воинам. Зря я в них усомнился.
— Они сказали, что пришли сюда закрыть разлом и послужить царю и своему князю. Никто не хочет возвращаться домой не доделав дело.
— Они понимают, что многие погибнут? Этот разлом не такой, как обычно.
— Они все понимают и они готовы.
Я только молча киваю и сжимаю плечо Нави, он кивает в ответ и идет отдавать распоряжение на спуск следующей дюжины.
Солдаты спускают еще одну веревочную лестницу, а за ней еще и дело сразу идет быстрее.
Повернувшись, я вижу, что чуть поодаль стоит моя дружина, все в сборе, тридцать пять человек ждут моей личной команды.
Я вглядываюсь в их суровые лица, пытаясь прочитать на них страх, но страха в них нет. От этого на сердце становится теплее. В каждом взгляде я читаю уверенность и только.
— Спасибо, что вы со мной, мои воины, — говорю я, обходя дружину, и сжимаю предплечье каждого, касаясь их молитвенных петель, что сделала для них моя жена, в знак особого ратного родства.
— Рад служить, — говорит каждый, когда я встречаюсь с ним глазами.
Я поворачиваюсь обратно к разлому и вглядываюсь в даль, туда, где должно быть сердце зла, что держит эту дверь в преисподнюю открытой. Сжимаю в руках молитвенную петлю и прошу трехглавого о помощи, впервые за долгое время взывая к нему с просьбой, а не только с благодарностью, встаю на колени. Я знаю, что моя дружина делает то же самое и от этого на сердце тепло.
— Позволь нам послужить во славу твою. Позволь сохранить души этих отважных солдат. Позволь выполнить то, что должно. И пошли Мари сил и терпения, чтобы разлука и ожидание встречи не были для нее столь мучительны. Сохрани мою жизнь, чтобы я вернулся к ней. И пусть твоя воля будет исполнена моими руками.
— Вашество, — слышу я окрик со стороны, когда оканчиваю молитву и встаю с колен. — Ежели моление закончили, так я лестницу спущу.
Здоровенный солдат невообразимого роста с шеей, как у быка и огромными, словно стволы дерева ногами и руками, держит в руках огромную, скрученную в рулон лестницу так, словно она ничего не весит.
Я отхожу в сторону, пытаясь вспомнить имя этого солдата, но не могу понять, попадался ли он мне на глаза, разговаривал ли я с ним раньше. Похоже, его призвали недавно и я еще не успел с ним познакомиться.
Он бросает свернутую лестницу на землю так легко, словно она не весит, как лошадь и достает из за пазухи металлические колья. Несколькими размашистыми движениями он вбивает их в землю, чтобы можно было закрепить лестницу.
— Признаюсь, я такой силищи раньше не видал, — говорю я, когда он закрепляет лестницу на кольях и бросает ее в пропасть, давая свободно развернуться. — Как зовут тебя, солдат?
— Полное имя — Чагга Гин Мортис, ваша милость, — говорит он и протягивает мне свою здоровенную ручищу. — ваша милость может звать меня просто Чагга.
Я усмехаюсь — имя подходящее. На языке древних, которым до сих пор пользуются в деревнях, удаленных от больших городов, это имя значит «младенец великан убийца».
И давно ты носишь это имя, Чагга?
— Как родился, так и дали, милость.
— А почему убийца?
— Отец похоронил мать на следующий день после моего рождения, — говорит Чагга, как будто себе под нос.
— Мне жаль, — говорю я, со странным чувством наблюдая замешательство на лице здоровяка.
— Полезу вперед, проверю хорошо ли закрепил, — торопливо говорит он, явно не желая вдаваться в подробности, и немедленно ухватившись за край лестницы, тут же скрывается за обрывом.
Ловко перебирая руками и ногами, он быстро спускается вниз, присоединяясь к тем, кто уже спустился на других лестницах.
Я надеваю меч и походную заплечную сумку, следую его примеру.
Внизу холодно, несмотря на бурлящую тут и там пылающую лаву.
Солдаты, негромко переговариваются, но видя меня, когда я прохожу мимо, кивают и встают по стойке смирно. Я вижу по их глазам, что каждый из них борется со своими страхами, как может. Эти страхи кажутся особенно уместными здесь, на дне. Никто не знает, сколько времени до следующей волны. Встречать огнеголовых здесь, внизу — совсем не то же самое, что наверху, где можно подготовиться к атаке, отрубая дорогу основным силам еще на краю разлома, скидывая изрядную часть супостатов вниз.