Как будто, и в самом деле, для меня подписала!
Андрей с улыбкой наблюдает за моей реакцией.
— Где ты ее достал? — спрашиваю потрясено, проводя пальцами по стеклу.
— На одном аукционе увидел. Подумал, что тебе понравится получить привет от примы Мариинского из прошлого.
— Это… это шикарный подарок! — выдавливаю я искренне.
Мама тоже ахает. Она с ума сходит по балету, и у нее целая коллекция фотографий и монографий про великих русских балерин. Порой я думаю, что ее любви к балету хватило бы, чтобы самой стать второй Улановой. Но жизнь распорядилась иначе. Как она меня всю дорогу попрекает, у нее не было таких заботливых родителей, которые дали бы ей такую возможность.
Короче, она тоже оценила подарок. Наклонившись ко мне, с придыханием рассматривает фото:
— Какая красота! Андрей! Это просто бесподобно! — выдыхает мне почти в ухо.
Каким бы ни был Андрей козлом, а постарался, ничего не скажешь.
— Это еще не все, — говорит он с довольной улыбкой и кивает на коробку.
Только сейчас замечаю, что там лежит еще какой-то конверт. Осторожно передаю рамку маме. Она берет ее с трепетом, словно какую-то реликвию.
Заглядываю в конверт.
Сначала думаю, что открытка какая-то. Но потом до меня доходит, что это подарочный сертификат.
— Увидев эту фотографию Анны, я подумал, что, возможно, однажды и твои фотографии будут покупать на аукционах, – поясняет он, прежде чем я успеваю все понять. – Поэтому я решил, что тебе тоже не помешает красивая фотосессия.
Вот это да! Смотрю на Андрея потрясено. Подменили его, что ли? Сложно представить лучшего подарка в такой момент жизни.
Расплываюсь в улыбке, ничего не могу с собой сделать. Злюсь на мерзавца, но тут он задел за живое. Подарок мне очень понравился!
За это я всегда любила его — за тонкий вкус, за понимание красоты, за интеллигентность. Этого у него не отнять, конечно.
— Алексей Никишин сейчас самый топовый фотограф. Он поснимает тебя, как будешь готова, — продолжает он. — Пусть мир запомнит тебя такой, какой ты была, уходя со сцены – на пике славы, красоты и возможностей! Великолепной Дианой Вишневской!
Улыбка медленно сползает с моего лица.
"Какой я была уходя со сцены"?! Я не ослышалась?!
— Что ты сказал? — смотрю на него в шоке вытаращенными глазами.
Ушам своим не верю! Только недавно поклялась, что вырву язык любому, кто посмеет сомневаться в моем возвращении на сцену. И, кажется, передо мной — первый претендент.
В воздухе повисает тягостное молчание. Андрей смотрит непонимающе. Будто удивлен моей реакции.
— Постой, — усмехается, наконец он. — Ты что, всерьез собираешься вернуться?
Он вскидывает брови и смотрит на меня, как на полоумную. И это его искреннее удивление ранит не меньше, чем, если бы он назвал меня калекой.
Вскакиваю из-за стола, забыв про ногу. Со мной со звоном подскакивают на скатерти все фужеры, вилки и салаты.
— Да как ты смеешь говорить мне такое! — рявкаю на него, испепеляя взглядом.
Он несколько секунд смотрит на меня шокированно. А потом на его лице появляется снисходительное выражение.
— О, боже, Диана. Я надеялся, что ты уже пришла в себя.
Говорит он это с такой интонацией, словно я только что узнала, что Деда Мороза не существует, и отказываюсь в это верить.
— Очнись! С такими травмами, как у тебя, в балете не танцуют. Уж точно ты не сможешь танцевать на том же уровне, что и раньше... — говорит он совершенно безжалостно.
.
— Замолчи! — обрываю его, кричу сквозь слезы, которые крупными каплями тут же скатываются по щекам против моей воли.
Я быстро их смахиваю. Не желаю, чтобы этот подонок видел мою слабость.
Он замолкает. Несколько секунд смотрит на меня молча. Но взгляд словно нож режет. Как будто он злится на меня за мое желание вернуться, за мою веру в себя и в свои силы. Но почему? Разве не мой муж — тот, кто обещал быть со мной и в радости, и в горе, должен верить и поддерживать меня, что бы ни случилось, до самого конца?
Глядя мне прямо в глаза, продолжает:
— Слушай. Мне все равно придется тебе рано или поздно сказать это. Ведь я не только твой муж, но и худрук. Просто не хочу, чтобы ты тешила себя напрасными надеждами. Чем раньше примешь это, тем быстрее все наладится.
– Андрей, не надо… – пытается прервать его мама, прижимая к груди портрет Анны Павловой. Его глаза мечутся от него ко мне и обратно.
— Тамара Владимировна! Ну вы-то хоть взрослая умная женщина! Вы же понимаете, что...
— Я сказала, замолчи! — стукаю со всей дури по столу кулаком, и на нем снова звякают фужеры и вилки.
Смотрю в безжалостные темные глаза мужа. Как же больно! Больно, потому что я знаю. То, что он говорит, это… это, возможно, правда. Правда, которую я не готова принять. Тем более, пока есть хоть какая-то надежда на то, что я смогу снова танцевать. По крайней мере, доктор Фишер и доктор Фюрст говорят, что все кости срослись отлично, все зависит от меня и от щепотки везенья.