Начинаю внутренне терзать себя за то, что, как Демид уехал, расклеилась тут совсем. На занятиях себя жалела. “Ой больно, ой не могу”... Что я, к боли, что ли, не привыкла! Разнылась как маленькая!
Боль временна, слава — вечна.
И хорошо, что этот мерзавец приехал. И хорошо, что все это мне сказал. Внутри кипит такая злость, что хватит теперь на десять реабилитаций!
Встретив мой, наверное, до безумия яростный взгляд, Андрей немного смягчается.
— Диана, — говорит он уже более спокойным и бархатным голосом, — я понимаю тебя как никто. Тоже ведь через это проходил. Мне тоже пришлось уйти, так бывает! Но взгляни на это с другой стороны. Да, теперь все будет иначе. Но, может быть, и к лучшему. Балет — дело молодых. Ты ушла почти в тридцать, в расцвете, в своей лучше форме. Но балет – это еще не все…
Он делает паузу, пронзительно глядя мне прямо в глаза:
— ... теперь мы можем завести детей. Ты ведь так хотела! Станем настоящей семьей, – говорит он проникновенно.
Глава 27
Меня трясет от возмущения. Да как он смеет говорить такие вещи! Руки сжимаются в кулаки, и ногти больно впиваются в ладони. Боль помогает хоть немного контролировать эмоции, не дать им выплеснуться наружу, сметая все на своем пути.
– Станем семьей, шутишь? – с трудом удерживаю голос от дрожи. – Ты хочешь, чтобы я тебе поверила? Опомнись, ты мне изменил и бросил в самый тяжелый момент! Ты что, правда, думаешь, что после всего я захочу с тобой семью?! И тем более рожать от тебя ребенка?
У меня вырывается злобный нервный смех.
– Как ты смеешь говорить о семье, когда сам разрушил все, что у нас было! – кричу , не в силах больше сдерживать гнев.
Андрей и мама смотрят на меня в растерянности. До них медленно доходит. До мамы — почему я не хотела видеться с мужем, и что это не просто какое-то “повздорили”. А Андрей, кажется, вообще не понимает, насколько глубока моя рана.
– Да, изменил, – говорит, наконец, он, вставая из-за стола. – Но я пытаюсь исправить свои ошибки. Не руби с плеча, Диана. Мы все еще можем быть счастливы.
Я снова хохочу как демон какой-то. Сама не узнаю свой жуткий нервный смех. Он думает, что мою ногу нельзя восстановить, хотя это просто кости и мышцы. Но уверен, что я могу простить ему предательство?! Залечить эту ужасную зияющую и кровоточащую рану в моей душе?! Ах да, ее же не видно. Само как-нибудь затянется.
– Признай свои ошибки, для начала, – цежу сквозь зубы, комкая в руках край скатерти. – Ты изменил, Андрей. В тот же вечер кто-то подсыпал мне снотворное, надеясь, что я получу травму прямо на сцене и испорчу премьеру. Но все обернулось хуже – я попала в аварию! Теперь моя карьера висит на волоске. А ты замял дело, сделал свою любовницу примой и через три месяца приезжаешь рассказывать мне сказки о семье?!
Делаю паузу, испепеляя его взглядом. Со всей силы тыкаю пальцем в его грудь:
– Ты мне больше не нужен! Ты – ошибка моей юности! Убирайся!
Лицо Андрея напрягается, но он пытается сохранить спокойствие.
– Прекрати, Диана, – говорит он, опешив. – Это очень громкие обвинения. Ты, как всегда, слишком эмоциональна. Все вообще не так. Я люблю тебя и хочу быть с тобой.
– Я сказала, уходи! – повторяю медленно и уверенно.
– Ты выгонишь меня на улицу в Рождественскую ночь? – спрашивает он так, словно это может быть хоть как-то соизмеримо с тем, как он поступил со мной!
– Ну что сказать тебе, Андрей. Жизнь — не сказка, а я — не принцесса, – отвечаю ему с издевкой, как он мне несколько часов назад. – И я вернусь на сцену, вот увидишь!
Он собирается что-то сказать, но мама, аккуратно положив на стол портрет Анны Павловой, медленно вырастает из-за стола. Ее лицо становится каменным, но в глазах полыхает огонь.
– Пошел. Вон.
Произносит тихо, но сокрушительной ненавистью, которая разносится громче моих криков.
Я и Андрей, замерев, смотрим на нее. Вдруг вижу в ее глазах ту жуткую боль, что чувствую сама. Словно она разделила ее со мной, забрав часть себе. И мне, не знаю как, но становится легче! Слезы опять скатываются по щекам.
– Убирайся отсюда, Андрей! И чтобы ноги твоей больше здесь не было! – рявкает она, заставляя нас обоих ожить.
Андрей, больше ни слова не говоря, идет в комнату. Слышу, как закрывает чемодан. Через минуту он выходит с ним в коридор. Обувается, накидывает пальто. Все это — в гробовой тишине. Мы с мамой даже не шелохнулись за все время.