Следом входит Влад. Вся охрана разом вскакивает со своих мест, разве только, что не берут под козырек.
– Игорь Сергеевич, выведите на монитор с камеры наблюдения из переговорки, – прошу я начбеза.
– За какой период? – спрашивает начбез.
– Игорь Сергеевич, пожалуйста, не надо. Вы ведь знаете, о чем я говорю, – прошу я его, взглядом умоляя сделать все как надо без лишних слов, у меня нет на них сил. И в его потеплевшем взгляде читаю «Понял, береги себя, Лизонька».
– За мной, – командует он охранникам, и мы остаемся с Кононовым в дежурке вдвоем.
Влад стоит за моим плечом, я вижу на мониторе то, чего еще не видела. Вот он с той сучкой входит в переговорку. Вот она встает перед ним на колени, а мой муж расстегивает ширинку. Вчера я мало что соображала и не узнала эту брюнетку, но теперь ее лицо кажется мне знакомым. Я точно ее видела, я точно ее знаю, но никак не могу вспомнить, откуда знаю и где видела.
Она открывает рот, и я разворачиваюсь и вылетаю из дежурки, оставляя Влада наслаждаться этим поганым зрелищем.
Он стоит совершенно ошеломленный и не двигается, будто окаменел.
Мне душно, мне нечем дышать, сердце колотится так, что кажется будто сейчас проломит грудную клетку. Почему мне больно? Почему мне, черт возьми, больно? Я разведусь, я уеду, он недостоин, тут все ясно, я все решила. Но почему же так больно-то?
Я поднимаюсь на первый этаж, в холле пересекаюсь с горничной. Та отводит взгляд, но я замечаю то ли ухмылку злорадства, то ли гримасу сочувствия. «Стыд! Позорище! – снова мелькают отчаянные мысли, – все всё знают, весь персонал уже в курсе, это чудовищно».
Я выбегаю во двор, не зная куда себя девать. Мне никогда не хотелось жить в роскошном огромном доме с кучей прислуги, охраны, водителей. Мне не нравилось, что в нашем доме всегда есть кто-то посторонний, словно это не мой дом, и вот, когда мне плохо, я не могу остаться одна, и все они знают, о чем я горюю. Я буквально не могу найти ни одного места во дворе, размером чуть ли не с футбольное поле и массой закутков, ни одного места, чтобы с кем-нибудь не столкнуться. Здесь садовник, здесь монтажник, там водитель, дальше повара, в доме по горничной на этаж, охрана и еще какие-то люди, которые я даже не знаю, чем у нас занимаются.
Отдельный дом для персонала в три этажа. «Зачем все это? – несется в голове, – зачем они нам были нужны, зачем нам этот огромный дом, чтобы что? Зачем, если здесь невозможно остаться наедине с самим собой?».
Меня укрывает яблоневый сад. Здесь я сажусь на скамейку в беседке, обвитой хмелем, и пытаюсь перевести дыхание. Но не проходит и десяти минут, как появляется Влад.
Он явно не в себе. Бледный и, черт его поймешь, злится он или что еще. «Если злится, – думаю я, – если он сейчас еще и найдет причину, чтобы позлиться, я точно его пристрелю».
Не удивительно, что он так быстро меня находит, эта беседка всегда была моим убежищем.
– Лиза… – он входит в беседку.
– Уйди, я не хочу… я не могу говорить с тобой.
Он опускается на колени.
– Лиза, хорошая моя, Лиза, прости меня.
– Что? – я удивленно поднимаю брови. Быть может, я должна кричать, но я такого себе не могу позволить, это что-то низкое, что-то грубое, это унизит меня, поэтому я просто поднимаю брови там, где должна кидаться на него и кричать: – простить? Вот так вот взять и простить? Прямо сейчас, да? Ты как это себе вообще представляешь?
– Я не знаю, как так получилось? – еле слышно бормочет он.
– Это получается, когда мужику надоедает его жена, и он по какой-то причине считает, что можно не расставаться с ней, сказав все прямо в лицо, а начать ей лгать, обманывать.
– Ты понимаешь, что я имею в виду. И все вообще не так.
– Нет, Влад, не понимаю. Я сейчас, знаешь, как-то так получилось, вообще ничего не понимаю и понимать не хочу. Представляешь?
– Представляю.
– Я тебя прошу, уйди, я не могу тебя видеть. От твоего вида мне плохо.
– Лиза, прости.
«Его заклинило, что ли?», – думаю я. Меня удивляет простота его подхода. Это заевшее «прости».
– Я все исправлю, – добавляет он.