– Что ты исправишь, Влад? – отвечаю я устало. Я и правда вдруг устала от этого бессмысленного и какого-то бесчувственного разговора. – Как это вообще можно исправить?
– Я люблю тебя.
Я вскакиваю на ноги и вылетаю из беседки. Это уже слишком. Когда любят, не трахают других. Как он смеет еще и это слово пачкать.
– Лиза постой, – он выходит за мной.
– Не ходи за мной!
– Я люблю тебя, слышишь, я только тебя люблю, это помутнение какое-то, я ничего не соображал, Лиза, детка, послушай меня.
Я несусь к гаражу, Влад спешит за мной, все приговаривая:
– Ты же вся моя жизнь, прости меня! Что мне сделать? Скажи, что мне сделать, чтобы ты простила?
– Ты уже все сделал. Все сделал, чтобы унизить меня, чтобы уничтожить наши счастливые годы жизни, чтобы растоптать любовь и сломать мою жизнь. Пожалуйста, оставь меня.
– Тогда ты простишь меня, принцесса?
Я смотрю на него, как на сумасшедшего. У него обезумевший взгляд, он несет какую-то пургу, он смотри на меня умоляюще. Ему что больно? Поверить не могу.
Гараж открыт. Конечно, здесь же обязательно кто-то должен быть. Например, механик, которому срочно потребовалось покопаться в одной из машин, черт бы его задрал.
Я прыгаю в свой «порш» и завожу двигатель.
Влад встает перед бампером и упирается руками в капот.
Я понимаю по его губам, по его абсолютно дикому виду, что он пытается мне сказать: «Я не отпущу тебя».
Я давлю на газ, он бросается на капот. Выношу его на капоте из гаража и бью по тормозу. Влад слетает с капота. Снова топлю педаль газа в пол, не осознавая в своей ярости, что пытаюсь его задавить. Он вовремя перекатывается в бок, едва не оказавшись под колесами.
Выруливаю к воротам. Охранник в дежурке у ворот, уже завидев бешеный «порш» спешит открыть ворота, жмет по кнопке открытия на пульте.
Створки расходятся слишком медленно, но я только поддаю газу и вылетаю со двора, с корнями вырвав оба боковых зеркала об створки ворот.
Глава 3. Погружение
«Ну, не станет же она меня давить, – успеваю я подумать, слетая с капота и слышу, как взрывается рыком двигатель ее «порше», – станет!». Я перекатываюсь кубарем в сторону. Лиза даже глазом не моргнула, и я не мог поверить, что это Лиза, что это моя нежная, такая ранимая хрупкая кроткая девочка. Этого просто не может быть, там за рулем точно не она, там какая-то бешеная самка богомола, не меньше.
Ко мне подлетает начбез и помогает подняться:
– Владислав Александрович, вы как?
– Да так, будто меня только что чуть машиной не переехали.
Башка трещит, будто в нее насыпали битого стекла. Не могу понять от похмелья или от того, что приложился головой, когда скатился с капота.
– Помощь нужна?
– Спасибо, Сергеич, я в норме.
Тот с сомнением качает головой. Действительно, какая уж тут норма.
Кое-как будто подстреленный, я добираюсь до своего кабинета и без сил бухаюсь на кресло.
В голове полный бардак. Я понимаю, что это катастрофа, но еще не осознаю ее масштабов. «Как я мог так облажаться? Это же надо было притащить Линду в переговорку. Под камеры! Когда дом полон гостей! В день рождения жены!», – каждый этот довод словно очередной осиновый кол, вбитый в сердце.
Я ни хрена толком не помню. Только когда увидел запись с камер, в голове как-то прояснилась вчерашняя картина, но какая шлея попала мне под хвост, что я учудил подобное, сообразить так и не мог.
«Твою мать! Что же мне теперь делать?», – на это заданный самому себе вопрос я ответить сейчас оказался не в состоянии.
Но вдруг меня окатило ужасом: я вдруг ясно осознал, моя хрупкая Лиза это видела. Стояла и видела, как я… Я схватился за грудь. Как она это переживет? Ее злость меня в какой-то мере успокаивала. Потому что если бы она плакала, если бы смотрела на меня своими распахнутыми нежными глазами, полными слез и боли, я бы не знаю, что сделал. Но Лиза злится, это не похоже на мою девочку и это придает ей силу. Пусть я эгоист, но мне спокойнее.
Здравый смысл подсказывал, что нужно подождать, когда буря хоть немного уляжется. Да и мне нужно прийти в себя. На столе стоит непочатая бутылка коньяка. «Клин клином», – решаю я и плескаю себе коньяка. Это будет первый раз в жизни, когда я похмеляюсь. Никогда себе этого не позволял, зная, что ничего хуже быть не может, чем похмелиться на другой бок.