– Я видела твою переписку, Мирон. На том телефоне. И фотку ее. И татуировку. И пома…
Но Мирон не дает мне договорить. Сжимает мой подбородок, наклоняясь ближе:
– Слушай меня внимательно, – его голос становится низким, угрожающим. – Этот телефон не мой. Переписка тоже. Я понятия не имею, чей у Светки ребенок. Да и плевать я на это хотел! Между нами ничего не было. Поняла? Ни-че-го!
У меня внутри все дрожит. Никогда Мирон еще так со мной не разговаривал. С такой злостью. Губы начинают дрожать, а на глаза наворачиваются непрошенные слезы.
Он отпускает мой подбородок, но продолжает держать мою талию. Животом упираюсь в него и чувствую, как малышка толкается внутри. Должно быть, он тоже почувствовал, потому что его лицо вдруг смягчается:
– Лера, я люблю тебя. Ты – моя жена. Я волнуюсь за тебя и за нашу дочь. Ты, Алеша и Ева – самое важное в моей жизни. Почему ты не можешь мне поверить?
Не знаю, почему. Но сомнения все так же продолжают грызть меня. Что-то не дает поверить в его слова до конца. И сердце не хочет уняться.
Он проводит рукой по моей щеке, стараясь успокоить:
– Все, забирай маму, Алешу. Едем домой.
Я едва заметно киваю. Теперь тоже хочу домой. Праздник все равно безнадежно испорчен.
– Вот и умница, – удовлетворенно говорит он, чмокая меня в лоб.
Он направляется обратно к гостям. Слышу, как его голос разносится по площадке:
– Все, ребят, пошумели – и хватит…
Разворачиваюсь и иду прочь от зоны барбекю за Алешей. На отдельной площадке для детей царит безмятежное счастье. Аниматор выдувает огромные пузыри с малышей ростом. Те визжат от восторга, бегают и лопают их.
Заметив меня, сынок бросается ко мне.
– Все, дорогой, попрощайся с ребятами, мы уходим, – говорю ему, пытаясь придать голосу беззаботный тон.
Алеша огорчается, но все же машет своим друзьям. Беру его за ручку, идем к машине. Мама с Дариной уже помогают грузить в багажник подарки. Видно, что Дарина сердится:
– Даже подарки не успели открыть, – фыркает она, когда мы с Алешей подходим ближе. – Сначала Светка со своими новостями, потом этот Ванин скандал. Испортили весь праздник!
Вздыхает, обнимает меня:
– Солнышко, мне так жаль. Но главное, береги себя, пожалуйста, – она отстраняется и с притворной строгостью грозит мне пальчиком. – А то тетя Дарина тебя наругает.
Выдавливаю слабую улыбку. Прощаемся. С мамой и Алешей усаживаемся в машину. Сажусь, чтобы не укачивало. Мама ворчит на заднем сидении:
– Ну и дурдом! Что это было вообще?
Алеша же восторженно делится своими впечатлениями.
– Пледставляешь, ба, пузыли были больше миня! Дазе больше тибя!
Вот, у кого праздник удался. Слушаю его, а у самой мысли где-то далеко.
Что, если я, и правда, все себе придумала? Телефон мог быть не Мирона. А Светка могла нагулять ребенка с коллегой Мирона, чей телефон. И тогда из доказательств у меня только та помада на воротнике…
Или я пытаюсь его оправдать?
Вздыхаю, пытаюсь устроиться поудобнее на сиденье. Опускаю руку вниз, чтобы нащупать кнопку, поправить спинку сиденья. Натыкаюсь на что-то странное. Вытаскиваю этот предмет из-под сиденья и исступленно смотрю на него.
Сначала не понимаю, что держу в руках, но потом до меня доходит. И словно обдает ледяным душем.
Губная помада. Не моя. В машине моего мужа.
– Мам, это твоя? – поворачиваюсь назад, все еще, как дура, надеясь на лучшее.
Мама хлопает глазами удивленно, качает головой.
Снова смотрю на помаду в руке. Пальцы, держащие ее, леденеют. Открываю – наполовину использована. Срез немного скошен, неровный, вогнутый. И цвет… точь-в-точь, что был на рубашке Мирона.
Глава 15
Сжимаю в кулаке проклятую помаду. Внутри все словно рушится. Пять минут назад Мирон, глядя мне в глаза, говорил, что любит! И что мы с Алешей и Евой для него – все. Лгал мне прямо в лицо, убеждая в своей невиновности! Любит, значит…
Горько усмехаюсь. Кусаю губу, чтобы снова не разреветься. Как он может так цинично врать? Как вообще можно жить с таким человеком под одной крышей? Врет, изменяет, когда я на шестом месяце. А потом вот так спокойно обвиняет, что я все себе напридумывала. Держит меня за какую-то сумасшедшую! Вот точно, дурдом!
Надоело! Больше я это терпеть не буду! Не могу жить в этой лжи. Нет больше доверия. Все уничтожено его гнусным предательством и трусливой ложью. В одном он прав – я должна думать о своих детях. Ева должна расти в семье, где нет обмана. А Алеша… Господи, он не должен вырасти таким же, как его отец, думая, что измены – это норма жизни. Нет, я не позволю этому случиться!