– Не-не-не! Никаких менеджеров! Я доверяю только твоему вкусу, – говорит он вкрадчиво и вежливо добавляет, – если у тебя будет время.
Конечно, неловко ему отказывать. Асадов точно был бы против этой идеи.
Снова приходится себя одернуть. Асадов, Асадов, Асадов! Да плевать теперь с высокой колокольни на него и на его мнение! Он вот явно обо мне не думал, когда тащил блондинку в нашу постель.
– Да, конечно, без проблем, – киваю с натянутой улыбкой.
Авдеев тоже улыбается. Но уходить не торопится. Его присутствие меня нервирует.
– Злат, прости за прямолинейность, но… – он делает паузу и продолжает чуть мягче. – Мы никогда не были друзьями, но я хочу, чтобы ты знала – если тебе когда-нибудь понадобится помощь – можешь на меня рассчитывать.
Замираю, хмурюсь, отвожу взгляд. Мы действительно никогда не были друзьями. Так что не совсем понятно, к чему вообще этот разговор.
– Спасибо, Вадим, – киваю сдержанно, не поднимая взгляда, но все равно чувствую, как он на меня неотрывно смотрит.
Снова теряюсь. Авдеев делает паузу, будто выжидает, но затем тоже кивает:
– Ладно, не буду больше тебе мешать, – разворачивается к выходу, останавливается у двери и бросает взгляд через плечо. – Отдыхай, красотка.
Уходит. Остаюсь одна.
И что это сейчас было? В комнате все еще витает его запах – дорогой парфюм с нотками табака и сандала. Чтобы укрыться от него, зарываюсь обратно в плед, утыкаюсь в подушку.
Душа болит, а слез больше нет. Просто лежу. Не сплю, не живу. Просто существую. Все внутри скручено в ледяной узел, дышать тяжело. Невыносимо.
Так и буду лежать тут? Чего я жду?
Что будет не так больно. Что Ян позвонит. Напишет. Объяснит. Что мне не придется ничего говорить отцу. И тем более, скрывать.
Но телефон молчит. И чем дольше эта тишина, тем больше во мне нарастает чувство безысходности.
Не знаю, сколько времени проходит. Должно быть, я снова провалилась в сон. Внизу хлопает дверь. Открываю глаза. В комнате уже темно. Слышу голос мамы, и мне вдруг так отчаянно хочется, чтобы она меня обняла.
Но я лежу, замерев как мышь. Кажется, что силы покинули меня навсегда. Через минуту мама заходит в комнату.
– Златушка… – голос мягкий, ласковый.
Где-то читала, что голос матери, которая произносит твое имя, может даже вернуть из комы. Пусть он поможет мне очнуться из того кошмара, в котором я оказалась!
Мама включает прикроватную лампу, садится на край кровати.
– Милая, что случилось? – спрашивает и кладет руку на лоб, совсем как в детстве. – Ты заболела?
– Н-нет, просто ми-мигрень, – с трудом отрываю голову подушки и тут же роняю ее на мамины колени.
Зарываюсь лицом в ее мягкий свитер. Начинаю дрожать, всхлипывать. Не хотела плакать при ней, чтобы не вызывать лишних вопросов, но слезы вырываются сами, как из рухнувшей плотины. Горячие, безудержные.
– Златушка… – удивленно шепчет мама. – Что такое?
Отчаянно мотаю головой:
– Н-ничего, мам, п-просто мигрень, – рыдаю.
Мама не спрашивает ни о чем больше. Наверное, решила, что, если захочу, сама все скажу. Только тихо гладит меня по голове, шепчет что-то утешающее.
Остаюсь в родительском доме на ночь. Мама приносит мне зеленый чай с медом и сахаром, укутывает потеплее, решив, что я простудилась. Даже выдает шерстяные носки, которые вязала бабушка.
Ночью я как на зло не могу уснуть. Ворочаюсь, подгребаю к себе одеяло, дрожа от озноба, снова отбрасываю, становясь липкой от пота. Сердце то колотится, то замирает.
Сквозь лихорадочный бред всплывает темный, дождливый вечер, когда моя машина заглохла по пути домой. Я выбежала, чтобы поставить аварийный знак, и тут же промокла до нитки под ледяным ливнем.
Помню, как меня тогда точно так же трясло от холода, как и сейчас.
Я собиралась снова сесть в машину и набрать кого-то из братьев или отца на помощь, но неожиданно рядом со мной затормозил черный Порш.
Я сразу поняла, чья это машина, мгновенно забыв и про дождь, и про холод. Асадов даже не потрудился выйти – просто опустил стекло и посмотрел на меня так, что внутри все перевернулось.
– Подвезти? – спросил небрежно, но в голосе прозвучало что-то хищное, опасное.
Я не раздумывая села к нему в машину.
Внутри приятно пахло кожей, мятой, чем-то пряным. Я сидела, промокшая до нитки, пытаясь согреться, а сердце в груди стучало как ненормальное.
Асадов медленно, словно раздевая, оглядел меня. Только тогда я поняла, что ткань моей блузки прилипла к телу, и через нее явно просвечивается белье.