Если хотел поставить точку и во всем признаться – почему не сказать словами через рот? Это было бы по-мужски. Достойно. Недосказанности только дают пространство для надежды.
Невольно тону в воспоминании о его поцелуе. Он так прижимал меня к себе, будто до сих пор… как будто все еще…
– Злата? – Авдеев ловит мой взгляд. – Ты тут?
Медленно моргаю. Кажется, я прослушала, что он только что сказал.
– Ой, прости. Я сегодня немного сонная, – лепечу, желая только одного: чтобы он уже наконец выбрал себе картину и ушел.
– Я беру эту. Думаю, подойдет.
Сначала кажется, что он указывает прямо на меня, и я непонимающе моргаю. А, вот черт, речь о картине за моей спиной.
Оборачиваюсь. Минималистичная композиция с вертикальными мазками и холодной сдержанной палитрой.
– Хороший выбор. Она про силу, про вертикаль, про устойчивость, – проговариваю смущенно. – И художник перспективный. Его работы растут в цене.
– Если одобряешь, значит беру, – говорит он, вставая рядом и кивая на картину. – Кстати, ты в курсе, что моя семья на выходных устраивает традиционный бранч в честь Масленицы? Блины, самовар, приятное общение.
Он поворачивается ко мне, пристально глядя в глаза:
– Твоя семья приглашена, как всегда. Ты же будешь, м?
Глава 15
Злата
Последнее, к чему я готова — это ходить по светским тусовкам. Была б моя воля, забилась бы в самый темный угол своей комнаты и год из дома не выходила.
Авдееву я, конечно, вежливо отвечаю, что подумаю. К счастью, после этого он, наконец, уходит. А я возвращаюсь к работе.
Контроль за монтажом решаю доверить Марине — она все равно круче меня верховодит рабочими. В этом у нее, без сомнения, талант. Сама же захожу в кабинет и погружаюсь в работу над текстами до самого позднего вечера.
Что ни говори, а работа — лучшее лекарство от жизни. Отличная анестезия от собственных мыслей, проблем, желаний, грусти. Какой бы трындец ни творился в душе — на работе ты всегда можешь быть молодцом.
Когда еду домой, уже стемнело. Саша за рулем, Витя рядом. Я позади, прислонившись лбом к стеклу. Выжатая как лимон, опустошенная и выпотрошенная своими же мыслями, вяло смотрю, как мимо пролетают уличные фонари.
Ян больше не звонит. Тишина. Никаких объяснений, никакого намека на то, что все это — недоразумение, страшная ошибка, которую можно исправить.
Та жизнь, которая еще неделю назад казалась моей — жизнь любимой и любящей жены, счастливой Златы, у которой есть все, и которая мечтала только об одном: родить ребенка любимому мужчине, — теперь кажется не реальностью, а чей-то чужой историей. Растворяется и выцветает на глазах, будто капнули белизны.
Наверное, поэтому я не блокировала звонки Яна. Они единственные напоминали мне, что все это было на самом деле, что это не сон.
Через несколько дней перестаю постоянно проверять телефон. Он больше не позвонит. В конце недели получаю еще одно этому подтверждение.
Утром вожусь у двери, готовая уже выскочить на улицу и уехать на работу, но из кабинета выходит отец и окликает меня:
— Злат, ты опять без завтрака? — оглядывает меня с головы до ног. Вернее, мой «траурный наряд». — Опять в черном? Вроде, никто не умер, — пытается пошутить.
Умер, папа. Злата умерла. Я за нее.
Конечно, его беспокойство понятно. Если бы моя дочь вдруг с розовых платьишек перешла на готичные наряды, я б тоже всполошилась. Но, честно говоря, делаю я это не специально. Ни ради какого-то манифеста или демонстрации своего горя. Клянусь, рука сама тянется к черному, когда собираюсь по утрам. Черный меня успокаивает и защищает. Отгораживает от остального мира невидимой стеной. Вряд ли кому-то захочется откровенничать или лишний раз заговорить с человеком, одетым во все черное. Мне это сейчас как никогда подходит.
— Папуль, я опаздываю, — отвечаю, цепляя на нос солнечные очки в пол лица — еще одну защитную маску от социальных контактов, — ты что-то хотел?
Отец хмурится, подходит ближе:
— Да, хотел. Чтобы ты завтракала вместе с нами, как раньше. Посмотри, как исхудала! — заботливо проводит пальцем по моей щеке.
Да какой тут аппетит? Вставать с кровати по утрам тошно.
— Не придумывай, пап! Это просто черный цвет стройнит, — парирую с легкой улыбкой и достаю пальто из встроенного шкафа. — Ты почему думаешь, я его ношу?
По взгляду папы понятно, что он нисколько не повелся на мою болтовню: