Глаза Яна вспыхивают гневом:
– Это ложь!
– А что тогда правда? – кричу оглушительно громко в замкнутом пространстве машины. – Что правда, Ян? Что все это время ты жил двойной жизнью? Ты хоть любил меня?
Последний вопрос вырывается сам собой. Хриплый, жалкий. Отворачиваюсь, не желая, чтобы этот мерзавец видел мои слезы.
– Злата, да послушай же! – он впервый за весь разговор повышает голос. – Это неправда! Ты – единственная, кого я когда-либо любил!
Это уже слишком. Дрожу всем телом, мой мир рушится, моя любовь….
Какая я наивная дура!
– Злата… – выдыхает он мое имя мягче.
Тянется ко мне, я отбиваюсь, но он все равно берет мое лицо в свои руки, заставляет посмотреть на него:
– Прости, прости, родная. За все это.
От этих слов замираю. “Родная”. Он никогда меня так не называл.
Ян смотрит в глаза, убирает мокрые пряди с моего лица, а затем целует мои руки, каждый пальчик, один за другим. Невесомо, почти благоговейно. От этой нежности внутри что-то ломается.
Это не тот Ян, которого все знают. Это мой Ян. Только мой.
Хочется прижаться, уткнуться лицом в его шею, вдохнуть родной запах, забыть обо всем… И от этого желания становится еще больнее.
– Не трогай, не прикасайся ко мне! – вырываюсь из его рук.
Ян не настаивает. Отпускает. Выпрямляется, и через секунду его лицо снова становится непроницаемой маской:
– Дай мне время. Не говори отцу. Будь на связи.
Больше ничего не говоря, он выходит из машины. Через зеркало заднего вида наблюдаю, как он удаляется, кивает ментам, садится в свой Порш. Машина резко разворачивается и уезжает по направлению к Москве.
А я сижу, оглушенная, опустошенная, разбитая. Все еще ощущаю тепло его рук на своей коже, все еще чувствую его запах. И самое страшное – что мне хочется поехать за ним. Какая-то безумная, иррациональная часть меня верит ему. Хочет верить.
Как же я его люблю! И как же я его… ненавижу…
Завожу двигатель. Гаишник кивает, позволяя мне ехать дальше.
По дороге к родителям снова и снова прокручиваю наш разговор.
“Меня подставили”.
“Дай мне время”.
“Не говори отцу”.
“Ты – единственная, кого я когда-либо любил”.
А что, если он и в самом деле говорит правду? Что, если все это какая-то мерзкая подстава? Но кому это нужно? И зачем?
Вспоминаю блондинку и ее поведение. Слишком спокойное, уверенное. Когда она заявила о беременности, в ее голосе не было ни сомнения, ни страха. Либо она действительно говорила правду, либо очень хорошо играла.
Асадов… он может просто притворяться. Он мастер манипуляций. Я слышала от отца, что в переговорах и за покерным столом ему нет равных. Он отлично умеет скрывать свои эмоции и играть с другими людьми, как кот с лабораторными мышами. Может и мной он просто манипулирует, чтобы выиграть время? Чтобы замести следы, убедить эту женщину замолчать?
Подъезжаю к родительскому дому в Жуковке. Охранник на воротах только кивает – сразу узнает меня и мою машину.
Еду по длинной аллее между высоких сосен. Февральский снег искрится на солнце. – наверное, садовники только что расчистили дорожки. В конце аллеи показывается дом – огромный, современный, с панорамными окнами от пола до потолка.
Всегда думала, что он похож на своего хозяина. Такой же строгий, немного холодный и ничего лишнего. Белый камень и стекло. Отец ненавидит показную роскошь.
Вытираю слезы. Трясу головой. Нельзя, чтобы он видел, что я плакала. Паркуюсь у главного входа, рядом с мамиными заснеженными розовыми кустами, которые весной превратятся в море цветов.
Смотрю на себя в зеркало. Кошмар. Сейчас бы просто сползти на пол машины и рыдать дальше. Но я Ратманова. И я должна держать лицо.
Еще один глубокий вдох. Протираю опухшие глаза, привожу себя в порядок и выхожу из машины. Холодный воздух бросается в лицо. Поднимаюсь по каменным ступенькам и открываю тяжелую дверь.
Отец стоит в холле, разговаривая с охраной. Поворачивается на звук моих шагов, и его лицо озаряется улыбкой:
– Злата? Какой приятный сюрприз! Я думал, ты в Питере, – он подходит ближе, улыбка медленно сползает с его лица. – Плакала? Что-то случилось?
Смотрю на отца. Знаю, мне нужно только сказать: “Ян мне изменил. С какой-то женщиной. Она беременна от него”.
И все. Асадову конец. Ни одной сделки с ним больше. Ни звонка. Ни шанса.
Но если он не виноват? Если это и правда… подстава?
Стою перед отцом с колотящимся сердцем, и решение, которое я приму сейчас, изменит все.