Весь город был опоясан стенами. Эти кольца, словно на дереве, отмечали возраст — каждый последующий герцог усовершенствовал укрепления тысячью мелких, не бросающихся в глаза способов. Глуп будет тот полководец, который недооценит оборону города Брена.
Баралис потрогал каменную стену, почти лаская ее.
— Мне кажется, это жест собственника, лорд Баралис, — холодно и без улыбки произнес герцог.
— Нет, — ответил Баралис, оборачиваясь к нему, — это всего лишь знак восхищения.
— Выходит, я должен чувствовать себя польщенным и ничего не опасаться?
Слишком уж он скор. Баралис искал способ увести разговор от столь опасного и нелегкого предмета.
— Я пришел, чтобы принести извинения за несдержанность лорда Мейбора.
— Извинения мне ни к чему, лорд Баралис. Кайлок уже предпринял какие-то действия против Халькуса?
Ястреб смотрел прямо в корень. Он уже прикидывал, как отразится воцарение Кайлока на его северных соседях. Баралис порадовался, что они здесь одни: некому изобличить его ложь.
— Мелкие стычки на границе Кайлока не интересуют. Все его внимание обращено на придворные дела.
— Город Брен полагал, что получит принца, — не уступал герцог.
— Вы не могли рассчитывать, что он надолго сохранит этот титул. Ни для кого не было секретом, что Лескет прикован к постели.
— Я рассчитывал, что Кайлок останется принцем до заключения брака. — Герцог шагнул вперед, выйдя на свет. — Будем откровенны, лорд Баралис. Север и без того уже обеспокоен этим союзом. Кайлок, вступивший на престол, — дурная новость. Кайлок, выигрывающий сражения, — угроза.
— Раньше я не замечал за вами миротворческих склонностей.
— Политика Брена — мое дело, не ваше.
— Даже если она оказывает влияние на весь юго-восток? — Баралиса не так-то легко было смутить. — Тирену посчастливилось обрести союзника в Брене — других друзей у него, как это ни прискорбно, нет.
— Рыцари подвергаются гонениям. Брен предлагает им тихую гавань.
— С каких это пор, ваша светлость, под тихой гаванью понимается участие в войнах, которые ведет Брен?
Впалые щеки и тонкие губы герцога будто окаменели — в этом лице не было ни капли жира, только мышцы.
— Тирен волен поступать как хочет. Никто не принуждает его помогать мне.
— Какая выгодная дружба! Вы следите за тем, чтобы никто не мешал их торговле, а они оказывают вам военную и финансовую помощь. — Герцог хотел ответить, но Баралис жестом остановил его. — Не надо говорить мне, ваша светлость, что Север волнуется, — вы прекрасно знаете, что Север опасается Брена, а не Королевств.
Рука герцога сжала рукоять меча, и драгоценные камни сверкнули между пальцами.
— Лорд Баралис, советую вам хорошо запомнить то, что я сейчас скажу. Не дерзайте бросать мне вызов. Возможно, в Харвелле вы и пользуетесь властью, но в Брене всем распоряжаюсь я. И я говорю вам: этот брак состоится лишь в том случае, если я сочту это нужным. И ни один захудалый лорд пребывающего в застое двора не будет руководить мною. — Герцог повернулся на каблуках и ушел, оставив за собой последнее слово.
Тавалиск вертел в руках свою флейту, слишком слабый, чтобы дуть в нее. Четыре дня воздержания от пищи чуть было не доконали его. Голод сделал его злым, и весь день он придумывал способы казни своих лекарей, новые пытки для содержащихся в темницах рыцарей и способы истребления всех до одного музыкантов. Эти изыскания только обострили его аппетит, и теперь он не мог думать ни о чем, кроме следующей трапезы.
Единственным утешением служила ему лежащая рядом Книга Марода. Глядя на нее, он вспоминал причину, по которой обязан прожить как можно дольше. Война в Обитаемых Землях — дело почти решенное, и он, Тавалиск, если верить Мароду, должен сыграть ключевую роль в ее исходе. И архиепископ не собирался умирать, не исполнив эту роль до конца.
С этой мыслью он дернул звонок. Лекари заблуждаются: если он не поужинает, это убьет его скорее, чем тысяча пиров.
К несчастью, на звонок отозвался секретарь.
— Гамил, я звонил в надежде, что меня накормят, а не заставят скучать.
— Мне казалось, лекари посадили вас на хлеб и музыку, ваше преосвященство.
— На этой неделе я поглотил столько музыки, что на всю жизнь хватит. Клянусь, я велю высечь и повесить каждого музыканта в Рорне. — Архиепископ сладко улыбнулся. — Ты играешь на чем-нибудь, Гамил?
— Увы, ваше преосвященство, я не владею этим искусством.
— Когда-нибудь ты скажешь мне, каким же, собственно, искусством ты владеешь. Пока что я не замечал за тобой никаких талантов, кроме выдающейся способности досаждать мне. — Тавалиск наклонился и ткнул флейтой кошку. Та издала весьма приятное для слуха шипение — все-таки и от музыки бывает какая-то польза. — Раз уж ты здесь, Гамил, расскажи, что нового ты узнал за время нашей разлуки.
— Шпиона нашли, ваше преосвященство. Я взял на себя смелость допросить его...
— Смелость, Гамил? — прервал Тавалиск, раздраженный тем, что его лишили возможности полюбоваться на пытки. — Ты хочешь сказать, что допросил человека без моего ведома и согласия?
— Я думал, вашему преосвященству будет приятна моя предприимчивость.
— Если бы я нуждался в предприимчивых людях, Гамил, я никогда не взял бы тебя на службу. — Мизинец Тавалиска застрял в одной из дырочек флейты. Понимая, что в этот миг нужно сохранять достойный вид, архиепископ укрыл плененную руку под платьем. — Еще один такой промах — и я возьму на себя смелость уволить тебя. А теперь продолжай.