— Я опоздала на его игру. Не успела… – стыдливо выдавливаю из себя слова под учащенное сердцебиение, осознавая, насколько же я сейчас выгляжу жалко и ничтожно в глазах этого человека. – Наш сын расстроился и проиграл в матче. Когда я пришла, он бросился от меня подальше и… – на одном дыхании стараюсь очень быстро проговорить цепочку минувших событий, намеренно упустив некоторые моменты, чтобы и вовсе не задохнуться от разорванного стыда. Как же мне плохо, глядя на эти беззвучные слезы…
Что мне сказать? Потому что была с другим. Потому что совсем обезумела от страсти, испытывая такое впервые? Сказать: «Прости»?
То, что лежит мертвым грузом на языке… То, что от меня сейчас ожидают услышать, я должна озвучить вслух, но не могу… Из-за моей же трусости… Из-за того, что я боюсь еще больше причинить боль Дэвиду. Моя правда – это самое честное, самые подходящие слова, чтобы клятвенно биться у ног мужа в конвульсиях, произнося их между затяжными паузами, кажущимися бесконечностью, вымаливая прощение.
— Опоздала… – словно пробуя это слово на вкус, кареглазый склонил голову набок, уничтожая неизвестным мне пристальным взором, на который я до сих пор не могу никак даже взглянуть. – Причина?.. – то ли вопросительно, то ли утвердительно цедит сквозь зубы слово, скорее всего, для себя, но я успеваю его перехватить краем уха.
— Да. Я опоздала. Я была... – стоя сейчас на крутом невидимом обрыве, я вижу перед собой лишь непроглядную пропасть, которая все больше и больше манит в свою стихию. А вдруг она помогла бы мне решить неисправимые ошибки, спрятаться или же поглотить тот нескончаемый поток, позволяя полностью исцелиться и скрыться подальше от проблем.
— Она была со мной! – как гром среди ясного неба вдруг слышится холодный с нотками металла голос Хьюго Маршалла, молниеносно превращая меня в обледеневшую статую, чьи горькие слезы еще секунду назад стекали потоком по лицу, а сейчас и вовсе иссякли, оставляя на своем месте кровоточащие раны внутри. Что же он делает?
Хотелось накричать на этого мерзавца, заорать и поколотить в грудь здесь и сейчас. Зачем он это делает? Для чего добивает Дэвида? Почему я молчу?
— Дэвид, послушай… – делаю шаг в его сторону, но не прошибаемый Хьюго обхватывает меня за талию. Он крепко прижимает мое тело спиной к своему каменному прессу, блокируя все телодвижения, рвущиеся наружу. Дэвид, защищаясь, выставляет вперед руку, говоря, мол, не подходи ко мне близко.
Вот и настало время сожалеть о каждом сказанном слове, о каждом сделанном шаге и свершенном поступке. Обо всем.
Моя измена – мой крест.
Но делала я для себя, не желая причинить боль другим, но причиняя ее безусловно… Сожалею ли я? Спорно…
Развернувшись к нам спиной, муж силой открыл дверь, но неожиданно замер на месте.
— Как долго это все продолжалось? – бросил небрежно вопрос, повернув голову вбок, чтобы встретиться со мной и Хьюго своими неживыми стеклянными глазами. Оттолкнув Маршалла, все же делаю неуверенный шаг вперед.
— Давно… – тяжело выдыхаю, опуская голову, и падаю с грохотом на колени. – Прости меня, Дэвид… Я не хотела, чтобы ты все узнал таким образом! Я не хотела делать тебе больно! Прости, прости, прости… Умоляю! – ощущая полное помрачение сознания, побуждающее к абсолютной неподвижности конечностей, я не могу даже пошевелиться. Стоя на коленях, в упор смотрю на мужчину умоляющим взглядом «прости», хотя внутри все так и продолжает рваться к другому. Но я безумно желаю поговорить, обнять, вымаливать прощение мужа. Не для того, чтобы вернуть. Нет! Это невозможно... Неправильно. Несправедливо. Нечестно. Я только лишь хочу, чтобы он не страдал из-за меня. Я этого недостойна…
— Но все же сделала. Будь счастлива, Джозефин Коулман, – еле сдерживая себя, цедит Дэвид, ноздри которого так сильно раздуваются от обиды, а слезы потоком стекают в такт нахлынувшему ливню, что начался как предзнаменование, отражение нашего обоюдного, абсолютно разного душевного и физического состояния словно бушующие волны в израненных душах. Сжимаюсь от услышанной девичьей фамилии как от невидимого удара.