Дэвид обхватывает лицо руками, тяжело дыша, когда я готова прямо сейчас провалиться сквозь землю от всех его правдивых и заслуженных слов в мой адрес.
— Я знаю тебя, Джозефин! И я тебя, черт побери, не могу ненавидеть! Не могу, а должен бы. Я не хотел мстить ему, понятно? Я хотел убить тебя! Просто убить!
— Мне жаль... Я и сама бы себя удавила, если бы не Джеймс...
Приподнимаюсь на ватных ногах, придерживая тело за край стола. Чувствую, что проглоченный кусочек омлета резко подкатывает к горлу в порыве вырваться наружу.
Молча добираюсь до входной двери, решив, что мне нужно отсюда убраться, чтобы выплакать все, что скопилось. Еле сдерживая подступивший новый слезный поток, далеко не с первого раза по наитию нахожу дверную ручку, ибо все плывет перед глазами, размывая перед собой видимость с каждой секундой все больше и больше. Пора убираться отсюда. Не могу...
Приближаясь к машине, толком даже не успеваю отворить дверь салона с водительской стороны, как меня резко и властно разворачивают крепкие мужские руки, ухватив за плечи.
— Пожалуйста, не надо, – пытаюсь обессилено отпихнуть от себя человека, не сразу поняв, кто передо мной стоит, и, не удержавшись, позволяю себе разрыдаться в голос, сотрясаясь всем телом.
— Не плачь... – услышав родной голос Дэвида, ощущаю неимоверную слабость. Сгребая меня в охапку, предупреждая падение, которое случилось бы всенепременно, если бы не его хватка. – Не плачь, пожалуйста.
— Дэвид, я знаю. Я все знаю. Я так виновата. Мне нет прощения, – уткнувшись носом в грудь мужу, вновь начинаю захлебываться собственным горем. – Я так больше не могу... Это слишком даже для меня.
— Иди ко мне, – подхватив меня, отрывает тело от земли, словно я ничего не вешу. Неся бережно в дом, обнимает у порога еще крепче прежнего и поглаживает ласково мои спутавшиеся волосы.
Не знаю я, сколько времени мы простояли посреди гостиной в объятиях друг друга, однако все это продолжается еще и еще. Мои тяжелые всхлипы здесь и сейчас заглушают всю воцарившуюся тишину, казалось, уже нежилого дома, в котором раньше всегда царил дух радости и жизни. Мои плечи, словно почувствовав родное тепло, с каждой минутой приподнимаются все чаще, тело вздрагивает, силясь, чтобы успокоиться, а руки дрожат. Одна рука сейчас прикрывает рот, чтобы не закричать от бессилия, а другая удерживает Дэвида то за плечо, то за шею, хватаясь за мужчину, словно за спасательный круг, мой приплывший плот.
Полностью отдавшись эмоциям, я не могу оторваться от тепла этого человека, который по непонятным причинам, решил успокоить и поддержать ту, кто безжалостно предала его. Мне страшно нарушать сложившуюся идиллию, то, как Дэвид трепетно и неистово продолжает поглаживать мои волосы, спину. Вдруг, полностью отстранившись от меня, он молча и крайне аккуратно достает из кармана платочек, бережно вытирая следы моей истерики, что вызывает мгновенно новый поток слез. Челюсть трясется как осиновый лист на ветру, содрогаясь от незаслуженной ласки.