— Что? — спрашиваю не своим голосом.
— Он, скорее всего, тебя сейчас и вовсе начнет игнорировать. На полное восстановление ему потребуется время. Джеймс еще маленький, хоть и очень смышленый ребенок, – обнимает меня, успокаивая теплом своего тела.
— Я могу его забрать? – страшась ответа, сжимаю крепко кулаки так, что белеет кожа.
— Как раз хотела тебе сказать. Вот, – протягивает мне какой-то лист бумаги из той самой папки, на которой знакомым корявым почерком написано:
«Я хочу к Ханне».
— Джоз, прошу тебя, разреши мне его взять к себе на пару или тройку дней, вдруг Ханна повлияет на Джеймса положительно, и он скажет хоть слово. Заодно его гнев немножечко поутихнет, и он сам соскучится по тебе. Сейчас у него жар, вызванный стрессом, но как только собьем температуру, то можно и выписываться.
— Это было бы благородно с твоей стороны, – нехотя киваю, понимая, что подруга во всем права. Я сама виновата, что все так вышло. – Я так благодарна тебе. Я все понимаю… – еще раз киваю. – Так будет правильно. Лучше, чем в больнице. Лучше, чем сейчас со мной…
Развернувшись к окну, смотрю сквозь пелену слез, застилающих глаза, на мимо проходящих людей, опустив обессилено руки. Уже стемнело, но все же немного видно небо, затянутое мрачными тучами. Такими же хмурыми, как и люди за окном, жизнь которых иногда кажется серой и однообразной массой, без единого согревающего просвета. В такие моменты, как сейчас, многие вещи, которые выступали во главе по степени важности, перестают приносить удовольствие и вовсе, рисуя в голове разные отрицательные мысли…
— Не говори ерунды, – немного погодя выдает Эмма. – Я хочу помочь вам. Я люблю вас, как свою семью. Дай ему время, прошу тебя. Все забудется, вот увидишь. Пойду посмотрю как у них там дела в палате.
— Эм, — останавливаю подругу, обернувшись в ее сторону. – Что было на игре? – сердце так бешено колотится, что вот-вот и выпрыгнет из груди, сотрясая ритмичными ударами тело и разум.
— Команда проиграла. Джеймса сбили с ног, когда… Впрочем, неважно.
— Когда что? – настойчиво требую ответа, приближаясь вплотную к шатенке. – Скажи мне.
— Когда он глазами изучал трибуны в поисках тебя. Прости… – жалостливо посмотрев в мои глаза и невесомо потрепав плечо, абсолютно раздавив морально, Эмма спешно развернулась и возвратилась обратно в палату.
Сажусь на корточки, тяжело дыша, закрываю ладонями мокрое лицо от горячих и обжигающих слез, сотрясаясь всем телом. Поднимаюсь и на ватных ногах все же врываюсь в палату к сыну. Ну не могу я просто так уйти.
От увиденного, чувство, как его еще называют… отчаяние. Да, именно оно. Отчаяние дает мне сейчас понять, что я ничего уже не верну вспять. На больничной койке спит мой маленький комочек, у которого большая часть лица закрыта носовым ингалятором, вероятно, помогая бороться сыну с температурой. Слишком высокая плата за мои проступки…
— Прости свою маму. Я тебя очень люблю. Ты мой победитель, Джеймс. Я скоро вернусь к тебе, – тихо произношу, абсолютно игнорируя воцарившуюся тишину в палате, и целую в лоб мальчишку со всей своей беззаветной материнской любовью.
В спешке выбегаю на улицу, не замечая ничего и никого вокруг, даже до сих пор льющиеся капли холодного дождя. Добираюсь словно в тумане до дома. Уже не спеша подхожу к двери, как меня кто-то резко разворачивает на все сто восемьдесят градусов. Знакомое до боли тело прижимает молниеносно к себе, обхватив своей медвежьей хваткой и обдавая горячим дыханием мое продрогшее тело.
— Я все слышал. Я хочу быть рядом, детка. Не прогоняй меня, прошу, – тихо шепчет на ухо, словно боясь услышать моей реакции, одаривая нежными поцелуями макушку и висок.
Пока я грелась под пледом в гостиной, Хьюго хозяйничал на кухне, взяв инициативу сварить мне успокаивающий чай по рецепту своей бабушки, которая поила его этим чудодейственным отваром, когда брюнета мучили приступы, связанные с аутофобией. На секунду наши взгляды пересеклись, заставляя все тело покрыться мурашками, а руки задрожать еще больше. Так… что я никак не могу унять эту дрожь. Грудь резко обдает жаром, точно таким же, какой я испытала, когда мы однажды лихо мчались по дороге на его двухколесном драндулете во время пугающих меня виражей.
Ухмыльнувшись, скорее всего, прочитав все мысли на моем волнующем безотрывном взгляде, Хьюго берет поднос с чаем и конфетами, сервируя по собственному стилю столик в гостиной.