— Конечно, нет. Почему ты так говоришь? Я совсем не такая наивная.
— Ага, вообще ни разу. Но я бы на месте твоего отца ни за что бы не доверила тебе код от сейфа.
— У нас нет сейфа.
— Ну, да, логичнее просто не говорить тебе о сейфе.
Понимаю, что она подтрунивает надо мной, но даже мысли не возникает на нее обидится, так как делает она это без всякой злобы.
Оставив пакеты, Медная наклоняется и достает из серого низкого шкафчика тапочки в цветочек.
— Возьми, пожалуйста, тапочки. У нас холодные полы. И в следующий раз учти, что можешь приходить без провизии. Свободно размахивая пустыми руками. Хорошо?
— Хорошо.
Подруга выпрямляется, снова берет в руки пакеты и иронично произносит:
— Хотя, кто я такая, чтобы лишать тебя радости, скупать для счастья своей милой подружки тортики?
— Дарьяна, — неожиданно долетает до нас женский голос, — Мне послышалось, что ты вымогаешь у друзей торты? Разве так мы тебя воспитывали? Это что за рэкет сладкоежки?
Из дальнего конца темного коридора выплывает женщина. Высокая, худощавая, в длинном бежевом хлопковом платье, с тонкой шеей и такими же густыми, как у её дочери, волосами. Карие глаза с любопытством и радушием устремляются на меня.
— Мам, тут даже ничего вымогать не приходится. Погляди, она нам притащила целый магазин.
— А ты хоть спасибо сказала? — уточняет у нее родительница, и Дарьяна, звонко хлопнув себя по лбу, говорит:
— Спасибо большое, Серебряник.
— В жизни ты ещё красивее, чем на фотографиях, Северина. — улыбается ее мама и я робко выдаю:
— Спасибо.
— Мама, — Дарьяна закатывает глаза, — Ты ведешь себя ужасно! Не смотри так на нее. Умоляю! Не позорь меня настолько откровенно. Вот, возьми пакеты с месячной провизией для своих шумных отпрысков и иди обратно на кухню.
— А почему это я тебя позорю? — ничуть не смутившись, отвечает хозяйка дома и забирает пакеты. — Сама без моей подсказки даже поблагодарить подругу нормально не могла. А я еще и позорю. Кстати, я — Елизавета Карловна, — с улыбкой обращается ко мне мама Дарьяны, — Но можешь звать меня просто тетя Лиза.
— Хорошо. Очень приятно. А я Северина.
— Ой, милая моя, это я прекрасно знаю. Из моей дочери сложно вытянуть информацию, но она часто говорила, что ты…
— Мама, всё, прекрати! Кошмаришь, прям жесть! Ты же её смущаешь! И меня тоже! Уходи уже, умоляю. — Дарьяна совершенно беспардонно толкает свою родительницу в спину.
Я с ужасом наблюдаю, ожидая, что Елизавета Карловна отругает своего ребенка, но та только смеется и, подмигивая дочери, вновь исчезает где-то в темных далях коридора.
— Извини, пожалуйста, — тихо вздыхает подруга, — Помнишь, я говорила, что мама у меня помешана на драгоценных, а ты как-никак знаменитость, так что…
— И вовсе я не…
Пытаюсь тихо опротестовать, но она только машет рукой:
— Знаю-знаю, я уже поняла, что послана тебе милыми ангелочками, чтобы помочь снять твои наглухо припаянные к сетчатке розовые очки с самыми забористыми искажениями. Пойдём, я покажу тебе, где у нас ванная. Ты же, наверняка, хочешь для начала помыть руки и только потом пойти секретничать в моей комнате.
Когда мы, наконец, добираемся до ее спальни, я позволяю себе с любопытством оглядеться по сторонам. Комната хоть и небольшая, но очень уютная. У Медной полно постеров на стенах. Известные актеры исключительно мужского пола красуются на стене возле ее кровати и прямо над рабочим столом. А еще у нее куча фотографий: с мамой, с папой, с братьями, еще с какими-то людьми, наверное, тети и дядя. И все они аккуратно помещены в рамки и поставлены на полки небольшого книжного шкафа.
В моей комнате нельзя найти ни одного постера — так как бабушка всегда учила, что утонченный вкус должен быть во всем, и место, в котором ты живешь, также непосредственно на него влияет.
Признаться, мне и самой никогда не хотелось вешать на стены звезд эстрады или кино. Только однажды на одной художественной выставке, на которую мы ходили с Зинаидой Львовной мне очень понравилась одна картина. На ней были изображены сочные океанские волны. Они казались столь реальными, что я не могла отвести от них глаз.
В галерее было два зала: один с работами известных художников, а второй с картинами новичков. И «Дыхание свободы» — так называлась та картина — висела во втором.
Помню, как восторженно обратилась к бабушке, уточняя, можем ли мы приобрести ту картину и повесить ее у меня в комнате. Но ей не понравился мой вопрос.
Она скептически посмотрела на волны, потом окинула меня строгим взглядом и спросила, понравится ли папе то, что я захотела купить какую-то посредственную мазню недрагоценного и никому неизвестного художника, который, по ее мнению, так и останется навсегда второсортным никчемным живописцем.