Оборачиваюсь и вижу по ту сторону двери маму.
— Я расскажу тебе потом, милая, — говорит бабушка, и шутливо щипает меня за нос, после чего прячет все монетки обратно в карман. — А тебе, похоже, пора домой.
— Помнишь наш уговор?
— Ни слова! — шепчу я. Слезаю со стула и бегу встречать маму.
Безвременье.
Я провожу в темноте бесконечность. Время столь долгое, что теряю даже сами воспоминания о чувствах. Чернота вокруг меня занимает все пространство. Нет ни низа, ни верха, ни чувства времени. Есть только бесконечно звучащая тишина, в которой, как в зеркале, отражается такое же бесконечное ничто, в которое превратилась моя собственная душа.
Вдруг я вижу маленькую белую точку. Она светится, как крошечная звезда на облачном ночном небе, в котором есть единственная крошечная прореха, пропускающая свет этой единственной звездочки.
Я сосредостачиваю на ней все свое внимание, и она начинает увеличиваться.
По мере приближения к ней, я начинаю чувствовать что-то еще. Как будто какой-то звук, или воспоминание о звуке.
Белая точка превращается в маленький светящийся шарик. Чем дольше я гляжу на него, тем больше образов возникает в моей голове. И тем больше я хочу раствориться в сиянии шара, что сулит мне бесконечный покой и радость.
Память, подобно нити в клубке, начинает разворачиваться, отматывая бесконечность моего прошлого, демонстрируя его мне, как последовательность событий, приведших в эту точку.
Я знаю, что это за точка.
Это то слово, что сказал Айвен.
Эта точка смерть.
Чувствую отблеск страха на том, что когда-то было моим сердцем. Страшное слово.
Шарик начинает мигать, то становясь кроваво-красным, то снова загораясь манящим белым светом.
Он предлагает мне выбор. Идти дальше, туда где свет, радость и покой, или вернуться обратно.
Вернуться туда, где столько боли, страха, отчаяния. Туда где меня предал самый любимый. Я раздумываю, не остаться ли мне здесь.
В памяти всплывают воспоминания о моих малышах, о моих славных детках.
Он убьет их, убьет, как убил меня. Воспоминание вспышкой прорезает черноту, и еще долго остывает, прочертив бесконечную кровавую полосу на поле зрения.
Я сосредотачиваюсь на шарике и мигание останавливается. Он становится пульсирующим кроваво-красным шаром, и тут же начинает увеличиваться в размерах.
Вместе с его приближением в голове разворачиваются воспоминания, с бешеной скоростью сменяя друг друга, заполняя мою пустующую память.
Вместе с ним приходит и боль, а за болью возвращается чувство времени.
8
Суинберн
Я отворачиваюсь от могилы и спотыкаясь бегу прочь, подгоняемый косыми болезненными потоками дождя, заливающими теперь все дорожки, так что ботинки увязают в липкой грязи.
Сжимаю голову руками, пытаясь успокоить себя. Уговорить себя, что все это всего лишь игра моего воображения.
Джейн мертва, совершенно точно мертва и не может быть никаких сомнений в этом.
Перед глазами встает образ черного гроба, который словно бы тянет меня назад, как огромный магнит притягивает кусок неблагородного металла.
Я спотыкаюсь и падаю в грязь, словно что-то дергает меня. Я весь мокрый и грязный с ног до головы, поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам. Тучи стали еще чернее, так что все вокруг кажется сумеречным, почти ночным.
Вокруг нет ни души. Кажется, все разошлись, попрятались, уехали и я теперь один в этом унылом месте.
Чтобы укрыться от ярости стихии я забегаю в сарайчик, который стоит возле ворот и в темноте спотыкаюсь о какие-то инструменты.
Те самые лопаты, которыми закапывали яму лежат сдесь, набросанные как попало. Мокрые комья земли налипшие на металлических языках, словно крошки застрявшие в зубах после еды.
Хватаюсь за сердце, которое почему-то колотится с каким-то незнакомым волнением, словно обруч сдавливает мою грудь и я дышу, глубоко и ровно, пока голова не начинает кружиться от перенасыщения воздухом и влагой.
— Кроме тебя никто не поможет, поторопись. Пожалуйста.
Снова я слышу голос и небо разрезает ослепительная молния. После чего оглушительный гром раскалывает небеса, отдаваясь в моей груди нестерпимой болью сомнения.
— Что это? — выкрикиваю я вдруг, чувствуя, что начинаю сходить с ума.
Неужели и правда безумие?
Я прижимаюсь спиной к ободранной стене сарая и закрываю глаза.
Нахожу медный отблеск моего эйдоса и стараюсь сосредоточиться на нем. Он трепещет, он взволнован так же как и я.