— Какое есть.
Я всё-таки усмехнулась.
— Сделай чай?
— Уже сделал.
Конечно. Конечно, сделал.
Пока я собирала предательство по шкафам, мой пятнадцатилетний сын пошёл и поставил чайник.
Я чуть не расплакалась снова, но из злого упрямства не стала.
— А Глеб? — спросила я.
— Я ему мультик включил. Он лежит. Ждёт тебя.
Я кивнула и пошла к младшему.
Он не спал. Лежал поверх одеяла в обнимку с плюшевым тигром и смотрел в стену. Глаза огромные. Испуганные.
— Малыш, — позвала я тихо.
Он сел сразу.
— Папа ушёл?
Вот так. Без кругов. Дети, похоже, сегодня решили добивать меня прямотой всей семьёй.
Я села рядом на кровать.
— Да.
— Куда?
И вот здесь мне захотелось завыть.
Потому что как объяснить пятилетнему ребёнку измену? Что сказать? Что папа полюбил другую тётю? Что у папы теперь будет новый ребёнок? Что взрослые иногда ломают всё руками, а потом называют это «сложной ситуацией»?
— Папа пока поживёт отдельно, — сказала я.
— Почему?
Я взяла его ладошку в свою.
— Потому что папа сделал очень плохую вещь.
— Какую?
Господи.
— Взрослую плохую вещь, — выдохнула я. — Которая касается только нас, взрослых.
— Он тебя обидел?
Я закрыла глаза.
— Да.
— Сильно?
— Да.
Глеб помолчал. Потом спросил совсем шёпотом:
— А ты теперь умрёшь?
Я дёрнулась, как от удара.
— Что? Нет! Почему ты так подумал?
Он пожал плечами и уже зашмыгал носом.
— Когда люди плачут сильно, они иногда умирают. В мультике было.
Я прижала его к себе так крепко, что он пискнул.
— Я не умру. Слышишь? Не умру. Я с тобой. И с Матвеем. Всегда.
Он вцепился в мою футболку.
— А папа нас бросил?
Я сглотнула так, что заболело горло.
— Нет. Он ваш папа. И он вас любит.
Фраза прозвучала как осколок стекла.
Потому что любовь, которая причиняет такой вред, в детских ушах должна звучать иначе. Но дети не могут жить без уверенности, что их любят. Даже если любящий — идиот.
— А тебя? — спросил Глеб в плечо.
Я не ответила сразу.
Потом всё-таки сказала:
— Не знаю.
Это была первая честная фраза за весь день.
Поздно вечером, когда дети уснули — один по-настоящему, второй притворившись, — я вышла на веранду. Дождь давно закончился. Воздух пах мокрой древесиной и землёй. На полу у стены стоял тот самый куст в чёрном пакете.
Я присела перед ним на корточки.
Тонкие колючие ветки были голыми, безжизненными на вид. Жалкими. Нелепыми. Как можно было поверить продавщице, что из этого вырастет красота?
Я коснулась одного шипа подушечкой пальца. Осторожно.
Он мгновенно впился в кожу.
— Вот так, значит, — сказала я вслух.
Куст, конечно, не ответил.
Но мне почему-то стало легче.
Совсем чуть-чуть.
Как будто в мире, где всё разлетелось к чёрту, осталась хотя бы одна понятная вещь: если берёшь в руки колючее — будет больно. Без лжи. Без двусмысленностей. Без шёпота на веранде.
Честные шипы.
Глава 7 Лиза
Ночевать вместе после того, как он ушёл от жены, оказалось совсем не похоже на то, как я это себе представляла.
Никакого облегчения. Никакой победы. Никакого сладкого, взрослого «ну вот, теперь он со мной». Только усталость, тяжёлый запах мокрой куртки в прихожей и мужчина на краю моего дивана, который сидит так, словно его привезли сюда насильно.
Я проснулась ночью от того, что Андрей встал.
Квартира была тёмная, только свет из окна ложился косой полосой на пол. Он стоял у кухни, наливал себе воду и пил жадно, запрокинув голову. Плечи напряжены, шея жёсткая, спина как у человека, который не расслаблялся уже несколько часов и сам не заметил, как начал дышать через боль.
— Ты чего? — спросила я сипло.
Он вздрогнул, обернулся.
— Ничего. Спи.
Я села, поджав ноги под себя. Живот уже мешал лежать так, как раньше, и от этого я всё чаще чувствовала злость даже на собственное тело.
— Тебе плохо?
— Нет.
— Врёшь.
Он сделал ещё глоток. Поставил стакан.
— Лиз, давай без анализа моего состояния среди ночи.
Я сжала губы.
— Извини, что не в настроении праздновать.
Он прикрыл глаза на секунду. Вот именно так — устало, раздражённо, будто любое слово сейчас только добавляет веса на и без того перегруженную спину.
— Я не говорила про праздновать.
— А что ты хотела?
— Не знаю. — Я сама услышала, как срывается голос. — Чтобы ты был здесь. По-настоящему. А не как человек, которого выдернули из горящего дома без вещей.