И только мой ребёнок — настоящий без всяких оговорок.
— Я люблю вашего сына, — сказала я неожиданно даже для себя.
Ирина Петровна посмотрела на меня так, будто это признание её оскорбило.
— Любовь — плохое оправдание чужому горю.
— Согласна.
— Тогда зачем вы это сделали?
Вопрос был честный. И страшный.
Я могла бы сказать: не планировала.
Что всё случилось постепенно.
Что он тоже был рядом, внимателен, живой.
Что рядом с ним я впервые за долгое время почувствовала себя не лишней.
Но это всё правда лишь наполовину.
Я посмотрела ей в глаза и тоже ответила честно:
— Потому что думала, что если мужчина любит тебя, он всё равно выберет тебя. А если не выберет — значит, не любил.
Она долго молчала.
Потом сказала:
— И что вы поняли?
Я усмехнулась. Очень горько.
— Что мужчины могут любить и всё равно не уметь выбирать.
Домой я вернулась разбитая.
Андрей был уже там. Стоял у плиты, что-то мешал в кастрюле, и от этого вида — высокий мужчина на моей кухне, готовящий суп для беременной женщины, — мне внезапно захотелось то ли расплакаться, то ли швырнуть в него тарелкой.
— Где ты была? — спросил он, обернувшись.
— У врача. И с твоей мамой.
Ложка в его руке замерла.
— С кем?
— С твоей мамой, Андрей. Не делай вид, что у тебя их несколько.
Он выключил плиту.
— Что она тебе сказала?
— О, много прекрасного. Например, что если ты одумаешься и захочешь вернуться к семье, я не должна делать из ребёнка рычаг.
Его лицо потемнело.
— Чёрт.
— Да. Именно.
Он бросил ложку на столешницу так резко, что брызнул суп.
— Я с ней поговорю.
— И что? Запретишь считать меня ошибкой? Поздно.
— Лиза…
— Нет, послушай. — Я подошла ближе. — Мне не нужно, чтобы ты сейчас устраивал сцены матери. Мне нужно знать одно. Только одно. Если бы не ребёнок, ты бы всё равно ушёл?
Он посмотрел на меня.
И молчал.
Секунда.
Две.
Три.
Иногда самое страшное в жизни — это не услышать ответ. А увидеть, как он не рождается.
Я кивнула сама себе.
— Понятно.
И пошла в комнату, пока не рассыпалась прямо у него на кухне.
Глава 15 Вера
Егора я увидела снова через три дня.
Не потому, что искала. И уж точно не потому, что ждала. Хотя если быть честной до конца — лёгкая, почти незаметная мысль о нём всё-таки во мне оставалась. Не как женщина думает о мужчине, который ей понравился. А как человек вспоминает неожиданно устойчивый предмет посреди шторма. Просто был. Не качался.
Я заехала в местный строительный магазин за пропиткой для дерева и какой-то ерундой для веранды, которую собиралась чинить уже месяц. Тележка скрипела, Глеб канючил шоколадное яйцо, Матвей тащился следом с лицом мученика, которого вытащили на каторгу.
— Мам, ты можешь не зависать у каждой полки? — спросил он, когда я уже минут десять сравнивала два вида лака, как будто от этого зависела геополитика.
— Могу. Но не хочу.
— Это ответ взрослого человека?
— Это ответ человека, который платит на кассе.
Глеб захихикал.
— Матвей, тебя победили.
— Спасибо, мелкий, я заметил.
Я уже собралась идти к отделу крепежа, когда услышала знакомый голос:
— Если для улицы, берите не этот. Его поведёт к осени.
Я обернулась.
Егор стоял у соседнего стеллажа, держа в руке коробку с саморезами. В той же спокойной, чуть отстранённой манере, будто не возник из воздуха, а просто был здесь логическим продолжением полок, дерева и железа.
— Здравствуйте, — сказала я.
— Здравствуйте.
Он кивнул мальчикам.
— Привет, строители.
— Я не строитель, — буркнул Матвей.
— Пока нет, — невозмутимо ответил Егор.
Глеб, напротив, мгновенно оживился:
— А ты калитку чинил! И у меня ещё машинка сломанная!
— Судя по всему, у тебя богатый внутренний мир, — сказал Егор.
Глеб опять засмеялся, как будто нашёл своего персонального комика.
Я сама невольно улыбнулась.
— Так что брать? — спросила, поднимая банку.
Егор подошёл ближе, взял с полки другую.
— Вот эту. Дороже, но не зря. И кисть не самую дешёвую, если не хотите потом выковыривать волоски из лака.
— Очень жизненный совет.
— Я стараюсь.
Матвей, до этого демонстративно скучавший, вдруг спросил:
— Вы реально сами дом строили?
Я перевела взгляд на сына.