Вечером приехала моя подруга Жанна.
Мы дружили со второго курса. Она была из тех женщин, которых в юности считают слишком громкими, а после тридцати — бесценными. Прямая, ухоженная, с нервной энергией в движениях и острым языком, который в хорошие дни лечил, а в плохие добивал.
— Ну, показывай своё поле боя, — сказала она с порога, обнимая меня.
— Ужинать будешь?
— Обязательно. И сплетничать. И ругаться. И, если надо, хоронить твоего бывшего по частям.
— Ты очень поддерживающий человек.
— Я знаю.
Пока дети играли во дворе, а Арчи требовал внимания так, словно Жанна приехала исключительно к нему, мы сидели на кухне с вином. Точнее, я с вином, она за рулём — с лимонадом. И я рассказывала всё по второму кругу, но уже другим голосом. Не тем, которым вываливают гной. Тем, которым проверяют, не осталось ли внутри ещё осколков.
Жанна слушала, иногда вставляла короткое:
— Козёл.
— Слабак.
— Боже, как банально.
— Не смей искать в себе проблему.
Потом спросила:
— Ты его обратно хочешь?
Я подняла глаза.
— Что?
— Ну, не ори. Это нормальный вопрос. После такого часто хотят. Даже если ненавидят.
Я покрутила бокал в пальцах.
Хотела ли я?
Моё тело, моя память, мои привычки, моя двадцатилетняя жизнь — да, они всё ещё тянулись туда, где был он. Иногда ночью я почти физически ощущала пустое место в кровати, как ампутированную конечность. Иногда ловила себя на мысли: надо Андрею сказать… и только потом вспоминала, что говорить больше не надо.
Но хотела ли я его обратно как человека, который снова войдёт в мой дом, сядет за мой стол и будет мужем?
Нет.
Нет — слишком хрупкое слово для такой большой боли, но всё же именно оно.
— Не знаю, — соврала я.
Жанна прищурилась.
— Врёшь.
— Спасибо за деликатность.
— Всегда пожалуйста. — Она отпила лимонад. — Ты не его хочешь. Ты хочешь, чтобы не было вот этого всего.
Да.
Да, чёрт побери.
Именно.
Я закрыла глаза и выдохнула.
— Иногда мне кажется, что если бы он просто пришёл, упал на колени, сказал что-нибудь очень правильное… — начала я и замолчала.
Жанна подняла бровь.
— То?
— Я бы всё равно его не простила.
Это было новое знание.
Свежее. Осторожное. Но настоящее.
Подруга кивнула.
— Ну и хорошо.
— Хорошо?
— Конечно. Значит, ты уже не на дне. На дне женщины обычно мечтают, чтобы всё стало как раньше. А ты уже понимаешь, что «как раньше» умерло.
Я посмотрела на неё долго.
— Ты иногда страшная.
— А ты иногда слишком мягкая. Баланс.
Позже, когда Жанна уехала, а я вышла закрыть калитку, увидела у соседнего участка Егора.
Он возился с мотоблоком, стоя ко мне вполоборота. Свет от фонаря падал на плечи, на руки, на профиль. Обычный мужик, занятый обычным делом. И всё же взгляд задержался.
Наверное, потому, что рядом с предательством нормальность начинает светиться почти неприлично ярко.
Он заметил меня, кивнул:
— Добрый вечер.
— Добрый.
— Перила покрасили?
Я усмехнулась.
— Видно, что криво?
— Видно, что сами.
— То есть криво.
— То есть честно.
Я фыркнула.
— Очень вдохновляюще.
— Если хотите, на выходных помогу с лестницей. Там, по-моему, нижняя ступень скоро сдастся миру.
Я удивлённо посмотрела на него.
— Вы всем соседям так щедро раздаёте технические заключения?
Он пожал плечами.
— Только тем, у кого дог считает меня почти родственником.
Арчи и правда уже махал хвостом из-за моей ноги.
Я хотела отказаться. Надо было отказаться. Но взгляд сам скользнул к ступени. Она действительно шаталась.
— Посмотрим, — сказала я осторожно.
— Посмотрите.
Он снова занялся своим мотоблоком, явно не собираясь развивать тему.
И именно это мне почему-то понравилось больше всего.
Без давления.
Без заигрывания.
Без этого мужского липкого «ну вы если что обращайтесь», в котором всегда слышится второй слой.
Я закрыла калитку и пошла к дому.
А внутри почему-то долго держалось странное, непривычное чувство: как будто кто-то постучал не в дверь, а в возможность будущего.
Очень тихо.
Глава 18 Лиза
На седьмом месяце начинаешь ненавидеть собственные ноги.
Свои — за то, что отекают.
Чужие — за то, что легко ходят.
Мужские — особенно, если они могут хлопнуть дверью и уйти, когда им тяжело.