С Лизой у него установилось холодное перемирие.
Она старалась:
— Тебе подогреть?
— Тебе нужно полотенце?
— Если хочешь, могу…
Он отвечал:
— Нет.
— Спасибо, не надо.
— Я сам.
Так вежливо, что хотелось встряхнуть обоих.
Однажды вечером я вернулся из магазина и застал сцену, от которой одновременно захотелось смеяться и курить.
Глеб сидел на полу в комнате, вокруг были разбросаны кубики, Арчи — да, Вера всё-таки отдала пса на эти недели с детьми, будто решила, что нам и так мало испытаний, — лежал рядом, заняв половину ковра. Лиза стояла над ними с лицом женщины, которая очень старается не сорваться.
— Что случилось? — спросил я.
— Ничего, — ответил Глеб.
— Всё прекрасно, — сказала Лиза тем тоном, которым люди обычно сообщают о начале пожара.
Я поднял бровь.
— Конкретнее.
— Твой сын, — она выдохнула, — решил, что собаке нужно давать спать только на моём пледе, потому что «ему тут нравится запах».
Я посмотрел на Глеба.
Тот хлопал глазами с невинностью маленького террориста.
— Это правда? — спросил я.
— Арчи сам пришёл.
Арчи поднял морду и зевнул, не участвуя в следствии.
— А ещё, — добавила Лиза, — Глеб объяснил мне, что мама разрешает собаке лежать где он хочет.
Я закрыл ладонью рот.
Потому что да, в этом было что-то настолько типично верино-домашнее, что даже злиться по-настоящему не выходило.
— Глеб, — сказал я уже строже, — у Лизы свои правила дома.
Он насупился.
— А у мамы лучше.
Тишина.
Лиза побелела лицом.
И вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Потому что в одном детском предложении было всё, чего она боялась: сравнение, проигрыш, чужая правда, которую невозможно оспорить.
— Иди зубы чистить, — сказал я сыну.
— Но…
— Сейчас.
Он ушёл, шаркая тапками и явно не понимая масштаба разрушения, которое может создать человек ростом метр десять.
Я обернулся к Лизе.
— Он ребёнок.
— Я вижу.
— Не принимай на свой счёт.
Она рассмеялась. Резко. Зло.
— Да? А на чей мне это принимать, Андрей? На счёт мировой педагогики?
Я подошёл ближе.
— Он скучает по матери.
— И поэтому будет методично объяснять мне, что у мамы лучше? Отлично.
— Ты взрослая.
— Спасибо. Очень помогает.
Матвей появился в дверях так неслышно, что мы оба вздрогнули.
— Не переживайте, — сказал он спокойным голосом. — Это ещё цветочки.
Я посмотрел на сына.
— Матвей, не надо.
— А что? — Он пожал плечами. — Просто информирую. Глеб ещё не начинал по-настоящему хотеть домой.
И ушёл.
Лиза закрыла лицо руками.
Я стоял посреди собственной кухни и чувствовал себя режиссёром отвратительного спектакля, в котором все актёры ненавидят не только друг друга, но и сценариста.
Поздно вечером, когда дети улеглись, она сказала в темноте:
— Я не справлюсь.
Я лежал рядом, глядя в потолок.
— Справишься.
— Нет. — Голос у неё был очень тихий. — И дело даже не в детях. Хотя они, конечно, не подарок. Дело в том, что рядом с ними я всё время чувствую, что живу в чужом месте. Как будто меня пустили переночевать в дом, где на всех вещах чужие отпечатки пальцев.
Я повернул голову.
Луна полосой лежала на её лице, делая его ещё бледнее.
— Это пройдёт, — сказал я.
Она посмотрела на меня долго. Очень долго.
И ответила:
— Ты правда сам в это веришь?
Глава 21 Вера
Командировка началась с чужого города, чужой гостиницы и первого за много месяцев утра, когда я проснулась без детских голосов за стеной.
И это оказалось страшнее, чем я думала.
Тишина не лечит, если внутри пусто.
Я лежала на узкой гостиничной кровати, смотрела в потолок и не понимала, что делать с руками. Не нужно было собирать завтраки. Напоминать про зубы. Искать второй носок. Отталкивать дога, которого тут, слава богу, не было. Моё тело проснулось по старой схеме — в готовности служить дому, а дома вокруг не оказалось.
Я взяла телефон почти сразу.
Сообщение от Глеба было голосовым, записанным, видимо, с помощью отца:
— Мам, я тебя люблю. У папы каша не такая. Пока.
Я закрыла глаза и рассмеялась сквозь что-то острое в горле.
Следом пришло короткое сообщение от Матвея:
Норм. Не переживай.
Вот и весь подростковый эпистолярный жанр.
День на работе оказался спасением. Таблицы, встречи, чужие лица, задачи, сроки — всё это собирало голову в кучу, не давая ей расползтись в сторону мыслей. Коллеги, конечно, что-то чувствовали, но не лезли. За это я была благодарна особенно.