Глава 22 Андрей
Я скучал по Вере сильнее всего по ночам.
Днём ещё можно было держаться. Работа, дети, Лиза, покупки, врачи, готовка, вечная бытовая суета вокруг её живота и моего чувства вины. Но ночью, когда все засыпали, а квартира становилась тихой, меня накрывала память.
Не о сексе даже. Хотя и о нём тоже, конечно.
О её присутствии.
О том, как она всегда спала чуть на боку, подтянув колено.
Как ворчала, если я слишком громко закрывал шкаф.
Как в полусне могла спросить: «Ты воду выключил?»
Как зимой у неё всегда были холодные ноги.
Как она пахла после душа — не духами, а чем-то своим, тёплым, почти хлебным.
Память о теле женщины, с которой прожил большую жизнь, — самая подлая форма ностальгии. Потому что она не спрашивает, имеешь ли ты право скучать.
После её командировки мне стало хуже.
Парадоксально: её не было рядом, но из-за расстояния я вдруг острее почувствовал, что она живёт отдельно. Работает. Спит в другом городе. Разговаривает с людьми, которых я не знаю. Смеётся, может быть. Или нет. И я к этому уже не имею отношения.
Я начал думать о ней почти навязчиво.
Глупо, бессмысленно, поздно.
И, разумеется, Лиза это чувствовала.
Дети тоже чувствовали всё.
Глеб спрашивал о матери по сто раз на дню:
— Когда мама приедет?
— А она уже поела?
— А почему у неё голос в телефоне усталый?
— А она без нас не плачет?
Последний вопрос добил.
— Не знаю, сынок, — ответил я честно.
Потому что действительно не знал. И именно это оказалось одним из самых страшных последствий развода: я перестал знать, как она плачет.
Матвей вёл себя тише, но тяжелее.
Однажды вечером, когда Лиза уже легла, а Глеб уснул с мультиком, мы остались на кухне вдвоём. Он делал уроки, я пил чай. Тишина между нами была не мирной — настороженной, как в комнате ожидания перед плохими новостями.
— У тебя там кто-то есть? — спросил он вдруг, не поднимая головы от тетради.
Я чуть не подавился.
— Что?
— У мамы. Кто-то есть?
Вот оно.
Он тоже заметил.
И, похоже, проверял меня так же безжалостно, как я сам пытался проверять Веру.
— С чего ты взял? — спросил осторожно.
Матвей пожал плечами.
— Просто спросил.
Ложь. Научился у взрослых.
— Не знаю, — сказал я.
— А если будет, ты что?
Я смотрел на сына и понимал, что отвечать надо очень аккуратно. Но аккуратность в разговорах с подростками чаще всего выглядит как трусость.
— Ничего, — сказал я после паузы. — Это её жизнь.
Он впервые поднял на меня глаза.
— Ого. Прям здраво.
— А ты чего ожидал?
— Не знаю. Что ты опять сделаешь лицо, как будто тебя предали.
Фраза вошла точно.
Я криво усмехнулся.
— Очень смешно.
— Нет. Не смешно, — сказал он спокойно. — Просто странно было бы.
Он снова уткнулся в тетрадь, а я сидел и чувствовал, как у меня медленно горят уши.
Собственный сын считал меня способным на обиду из-за того, что жизнь бывшей жены движется дальше.
И, что хуже всего, был прав.
— Матвей, — позвал я.
— М?
— Ты меня ненавидишь?
Он застыл с ручкой в руке.
Тихо. Долго.
Потом выдохнул.
— Нет.
Я ждал продолжения.
— Я бы, может, и хотел. Так проще. Но нет.
Он отложил ручку.
— Я тебя не ненавижу. Я просто… — он запнулся, и в этот момент в нём вдруг проступил не взрослый циник, а мой мальчик. Очень уставший мальчик. — Я не понимаю, как ты мог так сделать.
Вот она. Самая страшная фраза не от жены, не от суда, не от любовницы.
От сына.
Потому что в ней нет истерики. Только обрушившееся уважение.
Я долго молчал.
— Я сам до конца не понимаю, — сказал в итоге.
— Это ещё хуже, — ответил он.
И я не нашёл, что возразить.
Ночью Лиза не спала. Ворочалась, тяжело дышала, вставала в туалет, потом снова ложилась. Я лежал рядом и чувствовал, как пространство между нами становится не просто напряжённым — осмысленным. Она уже всё знала, хотя мы почти не разговаривали на эту тему прямо.
Под утро она сказала в темноте:
— Ты становишься чужим, когда думаешь о ней.
Я открыл глаза.
— Я не…
— Не надо. — Голос был усталый, без злости уже. — Просто не надо. Я лежу рядом и чувствую. Как будто у тебя лицо уходит куда-то, где меня нет.
Я повернулся к ней.
— Лиза…
Она не дала договорить.
— Самое мерзкое, знаешь что? Я ведь понимаю, что ты и меня тоже любил. По-своему. Иначе не было бы всего этого. Но с ней у тебя жизнь. А со мной… катастрофа.