И одновременно знала: это никак не гарантирует нам будущего. Заботливость в остром моменте не равна умению выбирать жизнь после.
— Андрей, — сказала я очень тихо. — Почему мне с тобой иногда так хорошо, что хочется жить, а потом так страшно, что хочется исчезнуть?
Он прикрыл глаза.
— Я не знаю.
Честно.
Ужасно.
И честно.
Я отвернулась к окну.
— Вот и я не знаю.
Этой ночью он спал, прижавшись ко мне всем телом, как будто действительно боялся, что я или ребёнок исчезнем. Я лежала без сна, слушала его дыхание и думала о том, что любовь — очень плохой архитектор. Она может построить дом на болоте и до последнего убеждать тебя, что фундамент вот-вот окрепнет.
Глава 24 Вера
Я вернулась из командировки в пятницу вечером.
Уставшая, с тяжёлой сумкой, с запахом поезда в волосах, с острой тоской по детям, которая последние сутки уже не помещалась ни в телефонные звонки, ни в голосовые сообщения. Мне казалось, я сейчас увижу Глеба, он врежется в меня с разбега, Матвей буркнет своё невозмутимое «привет», Арчи собьёт с ног, и мир на минуту соберётся обратно в очень простую, понятную форму: мама дома.
Мир, конечно, решил иначе.
Дверь мне открыл Андрей.
Не дети.
Он.
В домашней футболке. Босой. С лицом человека, который не ожидал меня так рано и в то же время ждал весь день.
Я остановилась на пороге.
— А где все?
— У соседей. Глеб увидел, что ты подъехала, и побежал за Арчи. Они сейчас…
Он не договорил, потому что за его спиной уже грохотало, скользило, неслось.
— Ма-а-а-а-ма!
Глеб вылетел первым, врезался в меня всем своим маленьким весом так, что сумка упала. Арчи, конечно, не отстал, облизал мне руку, ткнулся носом в живот, едва не свалил окончательно. Следом, медленнее, но тоже с каким-то почти взрослым облегчением в глазах, вышел Матвей.
— Привет, — сказал он.
И в этом одном «привет» было столько сдержанного счастья, что у меня защипало в глазах.
— Привет, родной.
Я обняла обоих сразу, насколько позволяли руки, собака и собственная трещащая по швам грудная клетка.
Пахло домом.
Моими детьми.
Моим псом.
И почему-то ещё — чужим супом.
Я подняла голову на Андрея.
— Ты готовил?
— Да. Им есть хотелось.
Странное, мелкое, почти нелепое ощущение кольнуло внутри. Он стоял в моём доме, босой, в домашней одежде, с запахом кухни за спиной. На секунду всё выглядело почти как раньше. Почти. И именно от этого стало опасно.
Не больно даже.
Опасно.
Потому что память — предательница. Ей дай картинку, и она тут же дорисует всё остальное.
— Спасибо, — сказала я ровно.
Матвей взял мою сумку.
— Я отнесу.
Глеб уже тянул меня за руку:
— Мам, а я у папы жил! И Арчи на Лизин плед спал! И у неё живот вот такой! И папа кашу не умеет! И Матвей её бесил!
— Глеб, — прошипел брат.
— А что? Это правда!
Я засмеялась.
Не из-за Лизы. Из-за этого потока жизни. Из-за того, что, оказывается, даже в разваленной семье дети умудряются нести комический материал.
Андрей смотрел на меня. Я чувствовала.
Когда дети наконец унеслись в комнату наперебой показывать рисунки, машинки и «что у нас тут без тебя было», мы остались на кухне вдвоём.
Неловкость повисла сразу.
На столе — кастрюля. В мойке — чашки. На стуле — Глебова кофта. На подоконнике — мои травы. И посреди всего этого — он, будто временно вставленный обратно в кадр.
— Как доехала? — спросил Андрей.
— Нормально.
— Устала?
— Да.
— Дети тебя очень ждали.
Я кивнула.
Потом машинально открыла холодильник, достала воду, отпила прямо из бутылки.
И вдруг поняла, что он смотрит на меня с таким выражением, будто сам ждал не меньше детей.
— Что? — спросила резко.
Он моргнул.
— Ничего.
— Нет, это как раз не «ничего». Что?
Андрей провёл рукой по затылку. Жест знакомый до судороги.
— Ты… — Он запнулся. — Ты хорошо выглядишь.
Я замерла с бутылкой в руке.
Ну конечно.
Стоит женщине на пару недель вынырнуть из тонущего быта, выспаться пару раз в гостинице, походить в рабочей одежде, где на ней не висят детские руки и не липнет собачья шерсть, как бывший муж внезапно замечает, что она ещё женщина.
Потрясающе своевременно.
— Спасибо, — ответила сухо. — Удивительно, как командировки омолаживают.