Дети всегда выговаривают то, что взрослые годами заворачивают в сложные конструкции.
После завтрака Андрей собрался уходить.
Стоял в коридоре с курткой в руках, помятый, усталый, какой-то почти потерянный. Я открыла ему дверь, стараясь не смотреть слишком долго.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что… — Он запнулся. — За то, что ты такая.
Я замерла.
— Какая?
— Настоящая.
Вот это уже было опасно.
Потому что не про быт. Не про лекарства. Не про температуру.
Про меня.
Я медленно выдохнула.
— Не смей, Андрей.
Он поднял глаза.
— Что?
— Не смей приходить в мой дом за человеческим теплом, которое сам же и предал. Я не пункт обогрева твоей совести.
Фраза вышла жёстче, чем я планировала. Но это было нужно. Ему. И мне.
Он кивнул медленно.
— Понял.
Нет, не понял. Но пусть хотя бы испугается подойти ближе.
Когда за ним закрылась дверь, я прислонилась к стене и только тогда заметила, что руки дрожат.
Не от жалости.
От напряжения.
Потому что в последние недели я всё чаще чувствовала, как его тянет обратно. Не телом ещё. Не словами напрямую. Но взглядом, интонацией, тем, как он стал дольше задерживаться у порога, как внимательно слушает мой голос, как спрашивает не по делу.
И вместе с этим внутри у меня росло что-то очень тихое и очень хищное.
Нет, я не сидела, строя план мести по пунктам. Не была холодной интриганкой с театральной улыбкой. Всё было куда менее красиво и куда страшнее. Просто каждая его тоска, каждый взгляд, каждая неловкая попытка снова согреться об меня ложились в ту самую тёмную копилку боли.
И я всё реже хотела оттолкнуть его сразу.
Не потому что прощала.
Потому что пусть тянется.
Пусть чувствует.
Пусть сам идёт туда, откуда однажды ушёл.
А я посмотрю.
От этой мысли мне стало жутко.
Я резко пошла на кухню, схватила чашки, начала их мыть, будто могла смыть из головы собственную тень.
Телефон завибрировал.
Егор.
Сначала я даже не поняла, почему он пишет так рано.
Егор:
`Доброе утро. Я возле магазина, увидел вашу машину у дома. Хотел спросить: вам доски для ступени ещё актуальны? Я сегодня везу материал.`
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри после ночи, полной Андрея, температуры, памяти и опасной внутренней темноты, вдруг возникает что-то совершенно другое.
Спокойное.
Земное.
Настоящее.
Никакого второго дна. Никакой драмы. Просто мужчина спрашивает про доски для ступени.
И именно это почти растрогало.
Я:
`Доброе. Да, актуальны. Но только если вам правда не сложно.`
Ответ пришёл быстро.
Егор:
`Если было бы сложно, не спрашивал бы.`
Коротко.
Без любезностей.
Без игр.
Я улыбнулась.
И только через секунду поняла, насколько отчётливо ощущаю разницу между двумя мужскими мирами.
Один — весь из трещин, недоговорённостей, вины, тоски и обломков.
Другой — из досок, ступеней, конкретных действий и ровной интонации.
Жить в первом я умела.
Но вдруг впервые захотела второго.
Глава 27 Лиза
Роды начались ночью.
Не киношно. Не с мгновенного «ой, кажется, воды!» и героического бега по коридору. Сначала я долго не понимала, что происходит. Тянуло поясницу. Каменел живот. Потом отпускало. Потом снова. Я лежала в темноте, считала интервалы в телефоне и убеждала себя, что это ещё не оно, потому что если оно — значит, дальше уже нельзя будет делать вид, что времени подумать полно.
Но к трём часам стало ясно: оно.
Я разбудила Андрея тихо, коснувшись плеча.
Он открыл глаза сразу. Вот это в нём всегда было — умение просыпаться целиком, если рядом беда.
— Что?
— Кажется… началось.
Он сел моментально.
— Схватки?
— Да. Не знаю. Наверное.
Дальше всё пошло быстро, скомканно, будто меня втолкнули в чужой поток, где все движения уже предусмотрены: сумка, документы, вода, полотенце, ключи, машина, пустая ночная дорога, фонари, мой тяжёлый вдох, его руки на руле, слишком собранное лицо.
В роддоме пахло хлоркой, потом, страхом и неизбежностью.
Меня осмотрели, подтвердили — рожаем.
И вот тут я испугалась по-настоящему.
Не ребёнка. Не боли даже. А того, что дальше жизнь перестанет быть теорией. Что из моего живота выйдет живой человек, который навсегда привяжет меня к мужчине, до сих пор не вытянувшему себя из прошлого.
— Я рядом, — сказал Андрей, когда меня везли в предродовую.
Я вцепилась в его руку.