— Не уходи.
— Не уйду.
И в ту минуту я ему верила больше, чем за все месяцы до этого.
Роды были тяжёлыми.
Не трагическими, слава богу. Но тяжёлыми. Долгими. С этой тупой, животной болью, в которой мир сужается до нескольких точек: вдох, выдох, не умереть, вытолкнуть, ещё, ещё, ещё.
Я кричала. Плакала. Злилась. Просила сделать что-нибудь, потом просила не трогать. В какой-то момент ненавидела всех — врача, акушерку, себя, его, ребёнка, природу. Потом снова цеплялась за его ладонь и думала только: пусть не отпускает.
Он не отпустил.
Когда всё закончилось и мне показали сына — красного, сморщенного, орущего, невозможного, — я разревелась так, будто из меня вышел не ребёнок, а последний узел страха.
— Мальчик, — сказал врач.
Мальчик.
У меня сын.
У Андрея сын.
Мир сделал новый круг.
Когда малыша положили мне на грудь, он был горячий, крошечный и слишком настоящий. Я смотрела на него и не чувствовала того мгновенного всепоглощающего счастья, о котором любят рассказывать. Чувствовала изумление. Шок. Нежность, похожую на испуг.
И ещё — дикое желание защитить.
От всех.
Даже от его отца, если понадобится.
Потом Андрей стоял рядом, смотрел на нас так, будто сам не верил, и я вдруг увидела в нём то, чего не замечала уже давно: чистую, простую любовь к ребёнку. Без сложностей. Без прошлого. Без сравнений. Просто мужчина смотрит на сына.
— Привет, — сказал он малышу очень тихо.
И у меня защипало в носу.
Может, всё-таки получится? — мелькнула страшно глупая мысль.
Может, вот теперь, после рождения, после крови, боли и этого крошечного человека, который уже дышит между нами, всё станет не проще, но хотя бы яснее?
Через час, когда меня перевели в палату, Андрей сел рядом.
Измученный, небритый, с глазами человека, который сам прожил вместе со мной что-то огромное и страшное.
— Ты молодец, — сказал он.
Я усмехнулась в подушку.
— Очень оригинально.
— Я серьёзно.
— Я знаю.
Сын спал в прозрачной люльке у стены, смешно сморщив лоб. Я смотрела на него и никак не могла привыкнуть к одной мысли: это теперь мой человек. Мой навсегда. Независимо от Андрея. Независимо вообще ни от чего.
— Как назовём? — спросил он.
Я повернула голову.
Мы ведь даже толком не договорились до родов. Обсуждали варианты, спорили, откладывали.
— Ты как хочешь? — спросила.
— Не знаю. Я думал про Мишу.
— Почему Миша?
Он пожал плечами.
— Просто нравится.
Я посмотрела на сына.
Миша.
Михаил.
Маленький, сморщенный, сердитый Миша.
— Ладно, — сказала я тихо. — Пусть будет Миша.
Он улыбнулся. Уставшей, настоящей улыбкой.
И в эту секунду мне почти удалось забыть всё остальное.
Почти.
Потому что потом его телефон завибрировал.
Он машинально глянул на экран.
Всего полсекунды.
Но я увидела, как изменилось его лицо.
Не радикально. Не резко. Но достаточно, чтобы внутри у меня всё обмерло.
— Кто? — спросила я.
Он поднял взгляд слишком быстро.
— Работа.
Я смотрела на него.
В палате было жарко, пахло молоком, потом и новорождённой кожей. Мой сын спал в люльке. Я ещё толком не отошла от родов. А мужчина, с которым я только что прошла через самую голую, страшную, телесную границу жизни, снова сказал это убогое, проклятое мужское слово.
Работа.
— Не ври мне сегодня, — произнесла я очень тихо.
Он помолчал.
Потом показал экран.
Там действительно был номер коллеги.
Я закрыла глаза.
Господи.
До чего я дошла. Уже сама не различаю, где у него правда, а где привычный туман.
— Извини, — прошептала я.
Он сжал мою руку.
— Лиз.
Я не открывала глаз.
Потому что именно в эту минуту поняла страшную вещь: даже рождение общего ребёнка не вылечило во мне недоверие. Оно только стало глубже.
А значит, что-то между нами уже сломано безвозвратно.
Глава 28 Вера
О том, что Лиза родила, я узнала не от Андрея.
От Жанны.
Она позвонила днём, без вступления сказала:
— Твоя малолетняя радость разродилась.
— Господи, Жанна.
— Что? Я деликатна как могу.
Я закрыла глаза.
Значит, родила.
Ребёнок.
Живой итог измены, который теперь будет кричать по ночам, болеть животом, резать зубы, учиться ходить, называть Андрея папой. Не абстракция. Не живот под футболкой. Человек.
Странное чувство прошло по мне волной.
Не ревность. Не зависть. Не даже ненависть.