Мы почти не спали.
Лиза плакала то от усталости, то от молока, то просто потому, что ребёнок опять не брал грудь как надо.
Я ходил как пьяный, путая время, бутылочки, пелёнки, подгузники.
Квартира пропахла смесью, детским кремом, потом и отчаянием.
А потом начались колики.
Я раньше думал, что слово «колики» — это что-то бытовое. Ну, животик болит. Подумаешь.
Ничего я не знал.
Колики — это когда маленький человек орёт так, будто внутри у него раскалённая проволока. Когда он поджимает ножки, краснеет, выгибается, а ты стоишь рядом взрослый, сильный, supposedly всё решающий, и не можешь ничего. Вообще ничего.
На третью такую ночь Лиза сорвалась.
Миша кричал уже больше часа. Она держала его на руках, качала, шептала, потом плакала сама, потом злилась, потом снова качала.
— Он меня ненавидит, — сказала вдруг.
— Не говори ерунду.
— Это не ерунда! — выкрикнула она шёпотом, чтобы не напугать ещё сильнее. — Он только со мной так! Я, наверное, всё делаю неправильно! У меня молоко плохое! Я нервная! Я плохая мать!
Ребёнок зашёлся ещё выше. Я забрал сына на руки, но он у меня орал не меньше.
В квартире было три часа ночи, ад и бессилие.
И вот тогда я сделал то, чего, наверное, не должен был делать.
Позвонил Вере.
Я стоял на кухне с кричащим младенцем на руках, Лиза рыдала в комнате, а телефон в моей ладони казался последней нитью к человеку, который уже проходил это всё и умел не тонуть.
Она ответила почти сразу. Сонным, хриплым голосом:
— Что с детьми?
Первое всегда дети.
— Не с нашими, — сказал я глухо. — То есть… Вера, прости. Это Миша. Он орёт уже час, Лиза на грани, я… я не знаю, что делать.
Пауза.
Очень короткая.
И в этой паузе я успел возненавидеть себя за сам факт звонка.
Но потом Вера заговорила.
Спокойно. Без яда. Без злорадства. Устало — да, но очень собранно.
— Колики?
— Наверное. Он поджимает ноги, живот твёрдый.
— Лиза нервничает?
Я даже усмехнулся от абсурдности вопроса.
— Да она уже почти в истерике.
— Тогда первое — пусть перестанет паниковать рядом с ребёнком. Младенец чувствует волнение мамы, от этого только сильнее заводится. Ты слышишь меня?
— Да.
— Хорошо. Забери его у неё на пару минут. Пусть выйдет, умоется, подышит. Не надо, чтобы он орал ей прямо в лицо.
Я посмотрел в сторону комнаты, где Лиза, согнувшись, плакала в ладони.
— Дальше, — сказала Вера, — возьми его на руки, покачай. Медленно. Можно плотнее прижать, как будто запеленутый. Вообще, если есть пелёнка — запеленай. Им так спокойнее, они чувствуют себя в безопасности.
Я уже лихорадочно искал пелёнку взглядом.
— Есть.
— Хорошо. Потом попробуй положить на левый бок или себе на предплечье животом вниз, слегка потри спинку. Понял?
— Да.
— Живот согрей. Тёплой пелёнкой, рукой, чем угодно, только не обожги. Можно лёгкий массаж по кругу. И соску предложите, если берёт. Иногда им просто надо успокоиться.
Я слушал и действовал почти машинально. От её голоса, от этой спокойной конкретности в голове начинал складываться порядок.
— Если совсем никак, — продолжала она, — и газов много, можно ректальную газоотводную трубочку. Но аккуратно, если умеете. Или почитайте инструкцию, если не пользовались. И не суетитесь десятью способами сразу. Один-два и спокойно.
Я молчал несколько секунд.
Миша на руках всё ещё всхлипывал, но уже тише. Или мне хотелось так думать.
— Андрей?
— Да.
— Ты понял всё?
— Да. Спасибо.
Пауза.
И тут она сказала уже другим голосом — тише, глуше:
— И Лизе скажи, что она не плохая мать. Просто колики — это ад. Все через это проходят и все в какой-то момент думают, что не справляются.
У меня перехватило горло.
Потому что вот оно. Настоящее великодушие? Нет. Слово не то. Не великодушие даже. Сила. Человеческая. Материнская. Та, которой у меня никогда не было и не будет в таком виде.
— Спасибо, — повторил я.
— Не за что. И больше ночью лучше только если правда совсем экстренно.
— Понял.
Она повесила трубку первой.
Я стоял на кухне с сыном на руках и чувствовал себя последней дрянью на свете.
Потому что бывшая жена только что среди ночи помогала мне успокаивать ребёнка, рождённого от моей любовницы.
И помогла.
Без истерики.
Без мести.
Без удовольствия.
Просто потому, что ребёнок плакал.
Когда всё наконец сработало — тёплая пелёнка, руки, покачивание, бок, соска — и Миша затих, сопя и всхлипывая, я отнёс его Лизе.