— Я видела её, — сказала она тихо.
У меня всё внутри оборвалось.
— Кого?
— Твою жену.
Кровь ударила в виски.
— Что значит видела?
— На рынке. Сегодня. Я сначала не знала, что это она. Потом поняла.
Я зажмурился.
Конечно. Конечно, именно так. Мир ведь тесный ровно настолько, насколько нужно, чтобы человек не успел подготовиться к собственному позору.
— Ты с ней говорила? — спросил я.
— Немного.
— Немного — это как?
— Просто спрашивала про дом. Про детей. Про…
— Ты в своём уме вообще?
Я сорвался на шёпот, который был страшнее крика. На той стороне повисла тишина. Потом Лиза всхлипнула.
— Не ори на меня.
— Я не ору. Я спрашиваю: зачем?
— Я не специально!
— Не специально ты оказалась рядом? Не специально полезла к ней с вопросами? Не специально выясняла, кто у вас в доме живёт?
— Я просто… я не знала, что это она! А потом поняла и не смогла уйти!
— Господи…
Я сел на ступеньку, провёл ладонью по лицу. За спиной, через стекло, маячила кухня. Вера сидела за столом с Глебом на руках. Даже отсюда я видел её взгляд. Спокойный, тяжёлый, прямой. Такой взгляд бывает у женщины, которая пока ещё не знает правды, но уже чувствует, как под ногами размывает землю.
— Ты понимаешь, что натворила? — спросил я.
— А ты понимаешь, что я больше так не могу? — вдруг выпалила Лиза. — Я устала быть никем! Устала ждать! Устала слушать, что «сейчас не время», «надо всё аккуратно», «не дави на меня»! Я беременна, Андрей! Беременна! Мне страшно! А ты всё время уходишь обратно в свою нормальную жизнь, где у тебя ужин, дети, собака, жена… А я что? Ошибка? Перерыв между совещаниями?
Я стиснул зубы.
Вот этого я и боялся с самого начала. Не беременности даже — хотя после её слов у меня неделю руки тряслись, — а момента, когда история перестанет помещаться в тайные встречи и начнёт требовать формы. Имени. Будущего. Решений, на которые я не был способен.
— Я не говорил, что ты ошибка, — произнёс я глухо.
— Но ведёшь себя именно так.
— Потому что ты сейчас лезешь туда, куда не надо.
— Туда? Туда — это в твою жизнь? Извини, но я уже там. С ребёнком. Хочешь ты этого или нет.
У неё дрожал голос. От злости, от страха, от гормонов — чёрт его знает. А я вдруг почувствовал такую усталость, будто меня за несколько месяцев состарили лет на десять. Я не хотел этого разговора. Не хотел делать выбор. Не хотел видеть, как две реальности, которые я так долго держал по разным карманам, сталкиваются и начинают рвать меня пополам.
Трусость — очень изматывающее качество.
— Послушай, — сказал я тише. — Сейчас не время. Я дома.
— Я знаю, что ты дома! — почти выкрикнула она. — Именно это я и ненавижу!
На кухне Глеб что-то спросил. Вера не ответила. Продолжала смотреть.
— Не звони сюда больше сегодня, — сказал я.
— А если мне плохо станет? Если я…
— Лиза.
— Что, Лиза? Ты даже имя моё так говоришь, будто я проблема в календаре.
— Потому что ты сейчас ведёшь себя как проблема.
Мгновение тишины.
Потом она сказала совсем другим голосом — тихим, обиженным, почти детским:
— Я видела, как она улыбается.
Я нахмурился.
— Что?
— Ничего.
— Лиза…
— Она красивая.
Я едва не засмеялся от абсурдности момента. Не потому, что было смешно. Потому что иногда нервная система выбирает смех вместо удара.
— Ты серьёзно сейчас?
— Я думала, она будет… другой.
— Какой другой?
— Не знаю. Старше. Злее. Холодной. А она… нормальная. Живая. И дом у вас, наверное, правда красивый.
Я откинул голову к перилам и закрыл глаза.
Вот она, правда, от которой мужики вроде меня бегут до последнего: обе женщины оказываются настоящими. Не функциями. Не ролями. Не «жена» и «любовница», как в дешёвом анекдоте. Одна — с которой жизнь. Другая — от которой тоже теперь жизнь. И в итоге ты стоишь между ними не героем, а человеком, который не смог вовремя остановиться.
— И что теперь? — спросила Лиза.
Я открыл глаза.
За стеклом Вера медленно поднялась из-за стола. Сняла Глеба с колен. Что-то сказала ему. Тот закивал. Она шла к двери на веранду, и в каждом её движении была такая собранная тишина, что мне стало по-настоящему не по себе.
— Потом поговорим, — сказал я быстро.
— Андрей, не…
Я сбросил вызов.
Дверь открылась.
— Долго ещё? — спросила Вера.
Всего пять слов. Спокойных, обычных. Но я услышал под ними то, чего раньше в её голосе не было: сталь.