И всё же я не могла отпустить.
Потому что тоже была живая. Потому что любила. Потому что боялась. Потому что в животе от него рос ребёнок, а женщины в таком положении редко становятся мудрыми. Чаще — отчаянными.
Я надела кофту, спустилась в круглосуточный магазин за водой и солёными крекерами, потому что от слёз снова подступила тошнота. Возле кассы стояла пара: мужчина лет сорока и женщина в спортивном костюме. Он держал в руках упаковку подгузников, она выбирала детское питание. Они спорили о какой-то ерунде — брать яблочное или грушевое. И я так остро им позавидовала, что чуть не задохнулась.
Не любви. Не счастью. Даже не верности.
Обыденности.
Праву покупать подгузники не тайком и не в одиночестве.
Вернувшись домой, я увидела, что Андрей всё-таки написал.
Всего три слова:
Поговорим завтра. Спи.
Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне поднимается что-то тяжёлое, тёмное, не имеющее ничего общего с нежностью.
Спи.
Как будто я ребёнок, которого можно погладить по голове смской и отложить на потом. Как будто моё «завтра» не сидит уже сейчас у меня внутри, деля со мной кровь, страх и бессонницу.
Я не ответила.
Легла, выключила свет и долго смотрела в потолок. За окном шуршали машины, у соседей кто-то смеялся, в батарее постукивало. Моя ладонь лежала на животе, и впервые за всё это время мне пришла по-настоящему злая мысль.
Если он не выберет сам, его выбор сделаю я.
Тогда я ещё не знала, как именно.
Но иногда решение созревает раньше поступка — тихо, как синяк под кожей. Снаружи почти ничего, а внутри уже болит от одного прикосновения.
Глава 4 Вера
Через три дня она пришла к моему дому.
Я потом много раз думала, почему открыла калитку сама. Почему не крикнула Матвею посмотреть, кто там. Почему не сделала вид, что никого нет дома. Почему вообще подошла к окну в тот момент, когда Арчи вдруг низко зарычал, хотя обычно на прохожих у забора не реагировал.
Наверное, потому что беда, если уж выбрала твой адрес, умеет стучать так, что ты идёшь открывать почти послушно.
День был тяжёлый, липкий, серый. Небо с утра висело низко, как мокрое бельё, и к обеду всё-таки прорвалось дождём. Я сидела за кухонным столом с ноутбуком, пыталась доделать отчёт, пока Глеб строил из конструктора «секретную базу» прямо посреди прохода, а Арчи изображал часть интерьера, раскинувшись на полу так, будто это не я о него спотыкалась, а он обо всех нас морально страдал.
Матвей должен был прийти позже — у него была подготовка к экзамену. Андрей с утра уехал раньше обычного, почти ничего не сказав. Мы вообще последние дни разговаривали так, будто ходили по минному полю и каждый выбирал, на что наступить, чтобы рвануло не сейчас.
Когда Арчи поднял голову и глухо заворчал, я сначала не придала значения.
— Арчи, тихо, — бросила я, не отрываясь от таблицы.
Но пёс не унимался.
Не лаял — именно рычал. Низко. Предупреждающе. Так, как он однажды рычал на пьяного мужика у ворот.
Я подошла к окну.
Она стояла за калиткой под дождём. Без зонта. В светлом плаще, который уже промок на плечах, с мокрой прядью у щеки, с ладонью под животом — словно всё время помнила о нём и будто извинялась перед ним за мир. Даже с расстояния в несколько метров я узнала её сразу.
Рынок.
Светлые глаза.
Слишком внимательный взгляд.
У меня внутри всё похолодело так быстро, что я на секунду перестала слышать дождь.
— Мам, кто там? — спросил Глеб.
— Никто, — ответила я и сама услышала, как глухо это прозвучало.
Она подняла голову. Увидела меня в окне. И не ушла.
Сердце забилось где-то в горле.
Я могла не открывать. Должна была, наверное. Но во мне уже включилось что-то иное — не храбрость даже, а злое, прямое упрямство женщины, которая чувствует: сейчас будет больно, но только трусость сделает эту боль длиннее.
— Сиди здесь, — сказала я Глебу.
— Почему?
— Потому что я так сказала.
Я вышла в коридор, накинула кофту и пошла к двери. Арчи поднялся следом, громадный, бесшумный, напряжённый. У крыльца я обернулась:
— Домой. Место.
Он не послушался. Конечно.
Калитку я открыла не сразу. Встала напротив неё, глядя через прутья на девушку, и только тогда заметила, какая она бледная. Не просто бледная — прозрачная почти. Как люди, которые давно не спят и давно боятся.
— Да? — спросила я.
Она сглотнула.