— Бросила? — непонимающе прошептала я, все еще сжимая в руках ненавистные розы.
— Ты пропала, а Лера не в духе с самого возвращения. То мигрени, то давление, то просто лежит и смотрит в потолок. Говорит, что устала от поездки и что боится за маму. Я не могу ударить ее в такой уязвимый момент, понимаешь? Это будет очень подло.
В его словах отчетливо ощущалось раздражение и бессилие.
— А ты… — он шагнул ближе, его взгляд стал жестче, а мне — не по себе от такой резкой перемены. — Ты съехала, хотя обещала не бросать меня! А сбежала при первой же возможности. Бросила меня одного в этой клетке.
— Но мне было там невыносимо! — не выдержала я. — Вы не разговаривали, она говорила только со мной, ты — только со мной! Я была между двух огней! Я не могла дышать!
— А я мог? — его голос сорвался на низкую, рычащую ноту. Я даже отшатнулась в сторону, прикрываясь букетом. Такое поведение Артема мне вовсе… Не нравилось. Оно пугало. — Ты думаешь, мне легко? Видеть ее каждый день, знать, что ты здесь одна, и не иметь права… Я ничего не могу сделать правильно! Ни с ней, ни с тобой!
Артем провел рукой по лицу, вся злость будто испарилась, оставив после себя ту самую боль, которую я видела в нем раньше.
— Я не хотел, чтобы ты уезжала, — тихо сказал он. — Это была моя ошибка. Я позволил тебе уйти. Прости.
И в этот момент все мои обиды, страх и сомнения рассыпались в прах. Он же пришел ко мне, даже когда ему так плохо. Я чувствовала его страдания, видела, как он просит у меня прощение, и не могла отказать. Бросила розы на диван и шагнула к нему, обняла, уткнувшись лицом в его куртку.
— Ты меня тоже прости, — я с наслаждением вдохнула его запах, прижалась еще крепче, наслаждаясь моментом близости. — Я не хотела бросать тебя. Мне просто стало страшно и стыдно.
— Больше не бойся, — Артем обнял меня за плечи так крепко, что мне даже стало немного больно. Но это была приятная, отрезвляющая боль, говорящая, что все происходящее не мой дурной сон. Что он рядом.
Это можно было назвать перемирием, хотя мы и не ругались по-настоящему. С этого дня Артем снова вошел в мою жизнь, но теперь уже в пространство моей квартиры.
Мы часто созванивались, наверное, даже чаще, чем было до этого. “Что делаешь?”, “Пообедала?”, “Когда уроки заканчиваются?” — он заваливал меня сообщениями и я, как глупая девчонка, сидела и перечитывала их, чувствуя тех самых бабочек в животе.
Иногда он заезжал вечером, привозил ужин или просто сидел рядом, пока я была занята бумажной волокитой, положив руку мне на колено. Казалось, что между нами наступила новая, хрупкая идиллия, совсем не похожая на то, что было в отсутствие Леры. Наши встречи были островком тепла и страсти посреди холодного моря его нерешенных жизненных проблем и моего странного одиночества.
Но и этот остров постоянно потряхивало подземными толчками. С каждым днем настроение Артема становилось даже более непредсказуемым, чем весенняя погода. Он мог быть невероятно ласковым: целовать мои пальцы, когда я держала книгу, носить на руках в ванную, готовить ужин с такой сосредоточенностью, будто это был самый важный код в его жизни.
А потом, внезапно, становился стеной отстраненности.
Он мог резко оборвать разговор, встать и уйти в другую комнату, чтобы “проверить почту”, и не выходить оттуда час, а потом — резко уехать домой.
— Артем, что случилось? — робко спросила я после очередного такого эпизода, когда он, помучив нас весь вечер молчанием, уже собирался уходить.
Он остановился у двери, даже не обернувшись ко мне. Я видела, как была напряжена его спина.
— Устал. На работе аврал. Прости, Ань, не хочу сейчас встречаться. Не хочу разговаривать.
Он ушел, оставив меня наедине с мерзким и горьким чувством, что я для него обуза. Что ему с его проблемами еще и на меня нужно время искать, сидеть тут со мной в тишине, когда у него там могут вершиться какие-то важные дела. Что мое присутствие, мои вопросы, моя потребность в его тепле — все это лишь мешает ему, добавляя проблем в его и без того перегруженную жизнь.
Но обычно через день-два на пороге снова возникала его тень. Этот раз был не исключением. Через два дня тишины он стоял на пороге с букетом тех самых красных, жестоких роз, которые я просила больше не покупать.
С извинениями, которые лились из его уст густым, приторным медом:
— Ты самая лучшая, прости, я сволочь, я не знаю, что на меня нашло. Ты делаешь мою жизнь счастливее, без тебя все меркнет, Ань.