— Ну наконец-то! — воскликнул он так, будто мы договаривались о встрече заранее, а теперь из-за меня опаздывали на сеанс в кинотеатре. — Ты чего трубку не брала? Я уж думал, ты решила меня в черный список внести.
Не дожидаясь приглашения, он шагнул в прихожую и обнял меня за плечи. Крепко, по-свойски. От него пахнуло знакомым парфюмом и холодной уличной свежестью. В этом объятии не было ни капли сомнения или вины — только уверенное право входа в мою квартиру и в мою жизнь.
— Я торт принес, — объявил Артем, уже снимая обувь. — Давай спокойно обо всем поговорим за чаем. Я соскучился!
Я попыталась что-то сказать, но он уже прошел на кухню, как хозяин, вернувшийся из командировки. Сейчас, когда я находилась на границе отчаяния, его непринужденная легкость была просто невыносимой.
— Артем… — сорвалось с моих губ, но Артем меня перебил, весело щурясь:
— Ты чего такая бледная? Небось, опять на работе загонялась? Ничего, сладкое и горячий чай — лучшее лекарство.
Он поставил пакет на стол и протянул руку, чтобы освободить место для торта.
И замер.
Движение оборвалось на полпути. Все его внимание, вся расслабленность мгновенно испарились. Взгляд скользнул по разложенным бумагам, зацепился за медицинские печати, за бланки, и, наконец — упал на тот самый снимок. Маленький, зернистый, но неоспоримый.
Тишина на кухне стала густой и звенящей.
Он медленно выпрямился.
— Так, — произнес тихо всего одно слово.
Я представляла себе гнев Артема на новость о беременности, может, панику или шок. Но на его лице появилось странное, почти удовлетворенное понимание. Будто сложился последний пазл в картине, которую он видел в своей голове. Кончиками пальцев Артем отодвинул бумаги и поставил торт на освободившееся место. И только затем поднял на меня глаза.
— А я все гадал, что с тобой творится в последнее время.
Я вцепилась пальцами в холодный край столешницы, чувствуя, как волна тошнотворной слабости поднимается от колен к горлу.
— Ты все правильно понял.
Он кивнул и сел на стул, сложив руки на столе.
— Ты мне вообще собиралась об этом говорить?
— Я собиралась… Просто хотела сначала сама разобраться и решить, как мне жить дальше.
Он приподнял бровь и коротко постучал пальцем по столешнице. Словно пытался подчеркнуть важность слов, которые сейчас произнесет:
— Как тебе жить. А я, выходит, здесь посторонний?
Я выпрямила спину, пытаясь собрать в кулак всю свою решимость.
— Я должна была решить, смогу ли справиться одна, Артем. И я поняла, что ребенок — это только мое решение и моя ответственность. Я не требую от тебя ничего. Ни денег, ни участия, ни даже твоего имени в свидетельстве о рождении.
Он резко поднял брови, в его глазах вспыхнуло неподдельное изумление.
— Одна? — переспросил он, растягивая слово. — Ты сейчас серьезно?!
— Да.
Артем рассмеялся и покачал головой, будто услышал наивную детскую фантазию.
— Ань, ты вообще в себе? Одна? С ребенком? В этой квартире, которую еще двадцать лет выплачивать? На твою зарплату учителя? — каждый вопрос был точным, выверенным ударом по моей самооценке. Где-то внутри я понимала, что Артем может быть прав. Но признавать этого не хотела. — Ты хоть представляешь, сколько на это нужно денег? Декрет, памперсы, врачи, садик, кружки? Ты думаешь, материнской любовью счет за ЖКХ платить?
— Я справлюсь! — упрямо настояла я на своем. — Люди справляются и не в таких условиях…
Артем наклонился вперед, его взгляд стал тверже.
— Ты не справишься. И ты это прекрасно знаешь. Просто сейчас тебе почему-то хочется сыграть в гордую и независимую Скарлет О’Хару.
От его слов внутри меня все замерло. Артем говорил ровно те слова, которые я говорила себе по ночам, он понимал меня и читал, словно открытую книгу.
— Я же не отказываю тебе в праве знать о нем, — попыталась я сохранить хрупкую границу. — Я просто не хочу, чтобы ребенок стал для тебя обязательством или для меня — способом тебя удержать.
Он смотрел на меня несколько секунд, вдруг его выражение лица изменилось, стало сосредоточенным и почти торжественным, словно он только что разгадал загадку, которая никак мне не поддавалась.
— Ты меня не так поняла, — сказал он медленно, вкладывая в каждое слово вес. — Я хочу этого ребенка.
Я вздрогнула, не веря в его слова. О чем он вообще говорит, когда уже несколько месяцев не может поговорить со своей женой?