– Твои волосы... - начинает он.
– Да, - мой голос звучит неожиданно твердо. - Я изменилась.
Солнечный луч падает на мое обручальное кольцо, и оно вспыхивает ослепительной искрой.
В кухне повисает звенящая тишина. Слышно только тяжелое дыхание Максима и тиканье часов на стене. Тик-так, тик-так, словно обратный отсчет перед взрывом.
Глава 18
Муж делает еще один шаг – медленный, осторожный, будто боится спугнуть:
– Алиса, я...
И в этот момент чашка все–таки падает. Звон разбитого фарфора разрезает тишину как выстрел. На белом кафельном полу расползается темное пятно вчерашнего глинтвейна. Как кровь, как предзнаменование.
Красная лужа растекается по полу, впитывается в швы между плитками. Я завороженно смотрю, как она подбирается к ногам Максима, к его ботинкам. Он тоже опускает взгляд вниз, и что–то меняется в его лице.
– Осторожно, – Аня бросается к нам с полотенцем, – сейчас уберу...
– Не надо, – мой голос звучит непривычно спокойно. – Пусть.
Поднимаю глаза на мужа. Утреннее солнце бьет ему в спину, превращая в темный силуэт. Таким я видела его во сне, на яхте, перед тем как начался шторм. Но сейчас я не чувствую страха. Что–то другое поднимается изнутри. Может быть, та самая волна, что накрыла яхту в моем кошмаре.
Максим снова тянется ко мне:
– Ты... такая красивая.
В его голосе удивление и что–то похожее на раскаяние. Словно он только сейчас понял что–то важное. Его рука замирает в нескольких сантиметрах от моего лица.
Часы на стене показывают семь утра. За окном просыпается город. Шум машин, голоса прохожих, чья–то музыка. Обычное утро необычного дня.
– Знаешь, – говорю я, глядя на темное пятно у наших ног, – говорят, разбитая посуда к счастью.
– К счастью? – эхом отзывается он.
– Да, – киваю, чувствуя, как внутри поднимается странное, пьянящее чувство свободы. – Только вот к чьему?
Стою посреди чужой кухни и смотрю, как Максим медленно опускает руку. В его глазах растерянность. Такая непривычная для человека, привыкшего всегда быть уверенным и все держать под контролем. Он явно не понимает, что происходит, и это сбивает его с толку. Мой внешний вид, мое поведение, моя внезапная независимость. Все это словно не укладывается в его картину мира.
– Собирайся, – его голос звучит тише, уже без прежней ярости. – Поедем домой. Дети волнуются.
Дети. Снова дети. Как удобно прикрываться их беспокойством, когда не знаешь, что сказать. Внутри поднимается горечь.
– Нет, – качаю головой, удивляясь собственному спокойствию. – Сначала нам нужно поговорить.
– Здесь? – его брови взлетают вверх, он бросает быстрый взгляд на Аню, все еще стоящую в дверном проеме.
– Нет, не здесь.
Аня понимающе кивает и тихо выскальзывает из кухни. Слышу, как она идет по коридору. Наверное, в спальню. Бедная, устроила я ей утро. Чувство вины колет сердце. Надо было действительно уехать в гостиницу, не создавать проблем.
Максим проводит рукой по волосам.
– Хорошо, – соглашается он наконец. – Поговорим. В машине.
Киваю. В конце концов, это справедливо. Нечего втягивать Аню в наши разборки еще больше. Да и ей самой, наверное, некомфортно находиться посреди чужого конфликта.
– Дай мне десять минут, – говорю тихо. – Нужно переодеться и забрать вещи.
Он кивает, и я замечаю, как желваки играют на его скулах. Сдерживается. Непривычно видеть его таким. Обычно Максим сразу говорит все, что думает, не заботясь о чувствах других.
Иду в комнату, где провела ночь. Мои вещи разбросаны по дивану. Вчера мы с Аней так увлеклись фотосессией, что я даже не удосужилась их сложить. Теперь неловко за этот беспорядок.
Быстро переодеваюсь, стараясь не думать о том, что Максим ждет на кухне. Руки слегка дрожат, когда застегиваю пуговицы. В зеркале отражается женщина с необычной прической. Розоватые пряди, уложенные локоны. Она выглядит моложе, увереннее. Такой непохожей на ту серую мышку, которой я была еще вчера.
Аня появляется в дверях, уже одетая:
– Может, останешься? – шепчет она, помогая мне собрать разбросанный реквизит. – Не нравится мне это все.