Солнце поднимается выше, его лучи пробиваются сквозь листву деревьев, рисуя причудливые узоры на приборной панели. Где–то вдалеке слышится детский смех, наверное, из соседнего двора.
– И поэтому ты решила... что? – он взмахивает рукой. – Сбежать? Напугать детей? Меня?
– А ты испугался? – спрашиваю тихо, глядя ему в глаза.
Он отводит взгляд, и это говорит больше любых слов. Да, испугался. Не за меня. За свой мир, который вдруг пошатнулся. За свой контроль, который оказался не таким прочным.
– Конечно, – его голос становится мягче. – Ты никогда так не поступала. Я не знал, что и думать.
– Я много чего никогда не делала, – киваю. – Например, не говорила тебе, как больно быть просто удобной вещью. Красивой мебелью в твоем доме.
– Что за чушь? – он резко выпрямляется. – Какая мебель? Ты моя жена!
– Правда? – горько усмехаюсь. – А когда ты последний раз видел во мне женщину, а не функцию? Когда спрашивал, чего хочу я, а не что нужно тебе или детям?
Максим открывает рот, чтобы возразить, но замирает. По его лицу пробегает тень. Кажется, он действительно пытается вспомнить. И не может.
– Послушай, – начинает после паузы, и его голос звучит непривычно мягко. – Я знаю, что последнее время много работаю. Что мало бываю дома. Но это все для нас, для семьи...
– Для семьи? – перебиваю его. – Или для себя? Для своего эго?
Он вздрагивает, словно от пощечины. В карих глазах мелькает что–то похожее на вину, но тут же сменяется привычной жесткостью.
– Ты несправедлива, – подытоживает, словно мы ведем деловую беседу. – Я обеспечиваю вас всем необходимым. У тебя есть...
– Все, кроме мужа, – заканчиваю за него. – Кроме любви. Кроме уважения.
Повисает тяжелая пауза. За окном проезжает велосипедист, звякнув звонком. Ветер качает ветки деревьев, бросая на нас причудливые тени.
– О чем ты? – его голос звучит глухо. – Я люблю тебя. Ты же знаешь.
– Знаю, – киваю. – Как любят старое кресло. Привычное, удобное. Но когда появляется что–то новое, яркое...
Осекаюсь. Нет, еще рано говорить про Кристину. Пусть сам признается, если хватит смелости.
Максим хмурится, пытаясь уловить недосказанное. Его рука тянется к моей, но я отодвигаюсь.
– Алиса, – он произносит мое имя так мягко, почти как раньше. – Давай поговорим дома. Спокойно. Я возьму выходной, мы обсудим все...
– Нет, – качаю головой. – Не сегодня.
– Но почему? – в его голосе проскальзывает раздражение. – Что за детский сад?
– Потому что мне нужно время, – говорю твердо. – Время подумать. Понять, чего я хочу. Кто я без тебя.
– Без меня? – он щурится. – Ты что, собралась...
– Не знаю, – перебиваю его. – Правда не знаю. Но сейчас мне нужно побыть одной.
Он смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, как в его голове крутятся шестеренки. Макс пытается просчитать ситуацию, найти правильные слова. Как на переговорах с партнерами.
– Хорошо, – говорит наконец. – Куда ты поедешь?
– В гостиницу.
– Я оплачу, – он тянется к бумажнику, но я останавливаю его руку:
– Не надо. У меня есть свои деньги.
Это, кажется, удивляет его больше всего. Он привык быть кормильцем, добытчиком. Контролировать все через финансы.
– Ты изменилась, – говорит он после паузы.
– Да, – соглашаюсь. – Наконец–то.
Снова повисает тишина. Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях. Обручальное кольцо поблескивает в солнечных лучах. Девятнадцать лет... Целая жизнь.
– Я позвоню детям, – говорю наконец. – Объясню, что со мной все в порядке. Что мне просто нужно время.
Максим кивает. Я вижу, как желваки ходят на его скулах, он явно хочет что–то сказать, но сдерживается.
– И сколько ты собираешься играть в одиночество? – спрашивает хрипло.
– Не знаю, – пожимаю плечами. – Может, на день. Может, на неделю.
Его пальцы снова стискивают руль. Костяшки вновь белеют.
Глава 20
– И сколько это все? – в низком голосе звенит сталь. – День? Неделя? Месяц? Мне нужно знать.