— Может, поругались или босс дал ей отворот-поворот, когда та большего захотела, — безразлично отреагировала Настя. — Как ни крути, свою женушку он любит, ни на кого не променяет, а мелкие грешки, на то и мелкие, чтобы о них почти сразу забывать, да только Катюша не хочет быть забытой, вот и чудит. С огнем девка играет. Если Алексей Гаврилович действительно разозлиться, то мало ей не покажется.
— Блин, ты мне всю сказку разбила, — вздохнула девушка грустно. — Я надеялась, что хоть какой-то бабе повезло с мужем. Получается, что верный, красивый и богатый, это что-то из области фантастики, но как же хочется верить в эту мечту.
Юлия до последнего времени верила в эту самую мечту, но теперь появились большие сомнения в своей адекватности восприятия.
— Ну, если быть честными, то Алексей Гаврилович почти мечта, но даже у него слабости имеются, куда деваться, — легко произнесла Анастасия.
— Давно нужно зарубить на носу, что мужики все одинаковые. Сколько волка не корми, он все равно в лес смотрит. И вообще, давай завязывать с обсуждением личной жизни моего босса. Узнает кто, меня с места снимут, а мне моя зарплата больно нравится, так что давай выдвигаться на танцпол и веселиться, а посплетничать мы может и позже в более подходящем для этого места.
Девушки вышли, и Юля снова осталась одна. Оглушенная открывшейся правдой. Внутри всё клокотало от боли, обиды и еще черт знает каких эмоций и чувств. Остроумова не хотела верить в то, что услышала. Не желала принимать те слова на веру. И всё же интуиция подсказывала, что Анастасия сказала правду. Те мелочи, которые Юлия отмечала у себя в уме, вдруг обрели четкие очертания предательства. Прижав руки к груди, девушка пыталась справиться с лавиной чувств, но они по нарастающей становились всё сильнее. Боль перерастала во внутреннюю агонию. Стало трудно дышать, комок в горле становился все больше, перекрывая кислород. Казалось, еще чуть-чуть и она в обморок упадет, не справившись с наплывом негативных эмоций.
Как же так? Как он мог?
Извечные вопросы всех обманутых жен, на которые никто не давал ответа, потому что они предельно ясны и понятны. Ты оказалась менее интересной. Семья оказалась менее важной, чем сиюминутное удовольствие. Эгоизм стал важнее любви и верности.
Юлия раскачивалась из стороны в сторону и тихонько выла от душевной боли. Обида вспарывала вены. Ревность делала беспомощной. Адская смесь эмоций, от которой чувствуешь себя совершенно беспомощной. Но где-то в глубине души стал разрастаться гнев. Он требовал действий. Он требовал крови предателя.
Но была еще и робкая надежда. Тетя Надя всегда умирает последней. И в этот раз она отказывалась покидать Юлю, твердя, что это всё могло быть одной большой ошибкой. В конце концов, она могла что-то не так понять или попросту соврать. Люди часто врут, придумывают небылицы, и в данном случае мог быть такой случай.
В общем, Юля пребывала в разобранном состоянии, когда не знаешь, что правда, а что вымысел, не понимаешь за что хвататься, чтобы распутать этот клубок. Даже слезы не лились, потому что тело находилось в шоковом состоянии. Мозг специально тормозил процессы в организме, чтобы не дать по полной разгуляться боли. Защитная реакция. Из-за этого Остроумова находилась в слегка заторможенном состоянии.
Дверь в уборную снова открылась, и кто-то зашел внутрь. Юля не могла появиться перед знакомыми в подобном состоянии. В зеркало он не смотрела еще, но вид у неё наверняка не самый цветущий и радостный.
Шаги резко остановились, и прозвучал вопрос:
— Юля, ты тут?
Остроумова коротко выдохнула. Это всего лишь Лиза.
— Да, я здесь, — отозвалась она совершенно пустым голосом.
— Я соду нашла. Пришлось подымать весь персонал ресторана. Никак не думала, что её так трудно обнаружить на кухне, — хмыкнула девушка.
Юлия понимала, что не может и дальше тут сидеть, поэтому встала. Медленно, немного неловко встала, словно боялась, что ноги подведут и подвернуться, но те, как ни странно, устояли. Девушка вышла из кабинки, кивнула Лизе и направилась к умывальникам. Включила воду, но руки не стала мыть, просто уставилась на свое отражение. Бледная, слабая, с потерянным выражением глаз. Ей не нравилось собственное отражение.