Да, ей не повезло. Сначала подвели ноги, теперь отказывает память.
— Ты совсем грустная, Римма, — замечает свекровь.
— Простите, задумалась.
Она долго смотрит на меня и, наконец, произносит.
— Красивое кольцо, весь вечер любуюсь.
— Спасибо.
Нет, милая Инесса Марковна, его мне покупал не муж, а я сама. Боюсь я больше не смогу надеть ничего из подарков вашего сына, спрятала все в шкатулку, а ту убрала под кровать — подальше с глаз.
Инесса Марковна зависает, будто пытается обдумать мой ответ. Или я путаю осознанность с безумием, а она снова забыла, о чем мы говорили.
— А где Филипп, — в мутных глазах на секунду зажигается разум, — он так давно не приходил ко мне.
И это правда, Белый в последние годы все реже навещал мать, оставил эту привилегию мне. Я была не против, мне нравилась, нет, я даже полюбила эту чопорную, закрытую на все пуговицы женщину.
Инесса Марковна приняла меня если не как свою дочь, то очень, очень тепло. Никогда не пеняла на происхождение и статус, не винила в испортившихся отношениях с Филом, не задавала неудобных вопросов. Вплоть до сегодняшнего дня, пока она не спросила, где ее сын.
В Германии. В инвалидном кресле. В ужасе.
Но сказать это бедной старухе я не могу, просто не получается. Нет, правда, я репетировала перед зеркалом, что-то пыталась из себя выдавить, как-то подбирала слова — напрасно. Моя извилистая речь вышла до стыдного тупой. И я решила молчать обо всем, включая наш с Белым развод. Инессе Марковне осталось не много, пускай она уйдет счастливой, без мыслей о плохом и ненависти.
— Риммочка, — вздрагиваю, когда снова слышу тихий шелестящий голос, — скажи, я плохо воспитала сына?
— Нет, что вы. Просто Филипп очень занят, вы же знаете, какая у него специфика работы, когда он пишет, то не замечает ничего вокруг, писателям не положено отвлекаться.
— Ну да, ну да, — согласно кивает старушка, — увидеть мать перед смертью, такая ерунда, что и отвлечься нельзя.
Я вижу, как недовольно сжались ее губы, как мелко дрожат пальцы и заходится в спазме грудь. Инесса Марковна долго, мучительно кашляет. Я молча жду. Не помогут ни лекарства, ни свежий воздух, ни стакан воды.
«Возраст, что вы хотите», — объяснил мне врач.
Я хочу обеспечить близкому человеку легкий уход и сейчас правда не готова быть той, кто скажет ей правду.
Мне не за что наказывать свою свекровь. Она, как могла, меня любила меня, я старалась ответить ей тем же, а все остальное — иногда так бывает.
— Он вам обязательно позвонит, — глажу сухую морщинистую руку.
— Конечно, Риммочка, а пока почитай. Что-нибудь из ваших книг.
И вот. Инесса Марковна никогда не называла романы Белого — его книгами. Всегда «наши». То есть и мои тоже. То есть по справедливости.
Возможно, это расстраивало Белого чуть больше, чем он показывал, и поэтому тот перестал навещать так часто мать, сократив свое общение рамками приличия. Она единственная, кто не терял сознание от вершин его гения, и не пыталась припасть ниц, чтобы поцеловать кончик царственной туфли.
Тем и бесила.
Я постаралась улыбнуться и взяла с полки одну из книг.
Глава 24
— Нет, — мягко объясняю Юрию Климову, юристу, контакт которого передают друг другу шёпотом и томно закатив глаза.
Климов хорош, и собой, и делами. Золотой стандарт мужика по московским меркам, вот только с сообразительностью у него проблемы, и я в третий раз пытаюсь донести, что именно мне нужно.
Точнее, что не нужно.
Скандалы, заказные статьи и громкий развод с попыткой оставить Белого без трусов.
Во-первых, его трусы мне не по размеру, во-вторых, от них, даже чистых, дурно пахнет.
— Нет, Юрий, я хочу, чтобы честно, чужого не возьму, своего не отдам, понимаете?
— Интеллигенты значит? — Ухмыляется Климов и смотрит на меня долго, внимательно.
От таких взглядов обычно мороз по коже, а у меня ничего. Как дышала, так и дышу, и сердце не заходится в галоп. Может, это уже старость? Или просто не мой типаж?
«А ну да, — сама себя ругаю я, — теперь твой типаж двадцатитрехлетние мальчики, Римма. Ничего не скажешь, молодец».
Злюсь на себя же за то, что сравниваю Климова с Никитой и последний выигрывает у талантливого юриста в сухую.
— Римма Григорьевна, с вами все хорошо, — окликает меня Юрий, — может воды?