Не нравится мне, куда клонит следователь. Ощущение, что пытаются выставить виноватой меня.
— Почему вы не покинули квартиру и подвергли свою жизнь и ребёнка опасности?
— Я не могла. Дверь была заперта.
— Что вам мешало открыть её ключом?
Да если бы у меня был тот проклятущий ключ! На глазах вступает влага. Я ещё слаба, и мне тяжело говорить. Возможно, я переоценила свои силы. Может ли быть такое, что следователь в сговоре с Сергеем? Не знаю. Но муж постарался выставить меня виноватой во всём. Я потерпевшая, а мне приходится защищаться.
Чтобы было понятно, рассказываю следователю все события злосчастного дня с момента, когда пришла домой. Что собиралась уйти от Сергея, про то что он ударил меня, забрал телефон, запер и, по сути, подверг мою и дочери жизни опасности. Он виноват в том, что я потеряла ребёнка. Что именно из-за окурка произошёл пожар, не настаиваю. Точно знать не могу. Мало ли выяснится позже, что виной возгорания стала проводка, а я ещё и ложные показания дала. Мне проблемы дополнительные не нужны.
— Непонятен мотив вашего мужа.
— Я узнала, что он мне изменяет. Хотела уйти от него с дочерью. Он узнал и не отпустил.
— Это понятно, но вы ведь лежали в больнице по показаниям врача. Получается, вы свободно вышли из квартиры. Возможность передвижения у вас была.
— Тогда я ушла одна. Дочка осталась дома. Он знал, что я вернусь ради ребёнка, — замолкаю и тихо спрашиваю: — вы его посадите?
Не верю, что спрашиваю, но он мне жизни не даст. Я желаю, чтобы он был наказан. Вина Сергея есть. Я никогда не прощу ему весь ужас, который мне с дочкой пришлось пережить. Я думала, что мы умрём. Я так хотела и ждала сына, а он не выжил… Возможно, в будущем, у меня будет ещё ребёнок. Но он будет другой. А жизнь этому малышу не вернуть.
— Я лишь веду следствие. Меру наказания избираю не я. От себя могу лишь сказать, что из-за пожара вашему мужу грозит лишь штраф. В том что вас посекло осколками, вины вашего мужа нет. Спасатели действовали как могли, ради спасения вашей жизни. Со слов врачей, вы потеряли ребёнка из-за отслойки плаценты, возникшей на фоне стресса. Возможно, суд примет это во внимание, но за это не сажают.
Неужели Сергею удастся выйти «сухим из воды»? Как же так? Получается, он может делать всё, что ему вздумается.
— Совсем ничего нельзя сделать? Почему? Поймите, мне страшно. Мне кажется, что Сергей хотел меня убить. Вначале пожар, потом врач, с которым он договорился против моей воли, принимает решение спасать ребёнка, а не меня. Хотя ведь первоочерёдно спасают мать. Всё очень странно и пугающе. Что будет, когда нас выпишут из больницы? Вдруг он меня запрёт в очередной раз где-нибудь и буду я годами буквально в рабстве жить с применением насилия. Он же может мстить.
В разговор вмешивается Реутов.
— В последнее время стали востребованы договорные роды. Ничего криминального в этом нет. В компетенции сотрудника больницы я не сомневаюсь. Всех договорённостей я не знаю, но как оперирующий врач, на месте Завьяловой принял идентичное решение. Состояние Назаровой выло критическим. На момент проведения операции, сосудистый хирург оперировал другого пациента. Других врачей не было. Если бы не случай, то Екатерина Борисовна с большей вероятностью скончалась на операционном столе от кровопотери.
Следователь крутит в руках ручку. Думает.
— Я опрошу соседей и пожарных, если действительно дверь была заперта, то вашему мужу можно предъявить незаконное лишение свободы беременной женщины — от 3 до 5 лет лишения свободы.
От озвученных цифр мне немного поплохело. Я зла на Сергея, однако, он отец моей дочери. Готова ли я его посадить? Не пожалею ли о принятом на эмоциях решении?
— Я не уверена, что эта статья подойдёт. Я была взаперти от силы часов девять.
— Вас удерживали в квартире, не давали возможность выйти, забрали телефон — полная изоляция от общества. Достаточно даже нескольких часов, но чем больше, тем хуже, в плане нагнетания вины супруга. Для Уголовного кодекса неважно, как долго по времени удерживали.
Расписываюсь в бланках, с припиской, что с моих слов записано верно.
Мужчины выходят из палаты. Мне кажется, что я задела заведующего, обвинив его подчинённую. Не могу выбросить из головы слова Евгения Андреевича про случай. О чём вообще речь? И если не было врача на месте, то кто оперировал ногу? Неужели сам Реутов?