— Она была оборотнем? — зная, что такая жизнерадостная девочка была убита, я чувствовала боль в нутре.
— Неа. Она Провидица.
Ну, это что-то новенькое и интересное.
— Она еще жива?
— Ага.
— И не оборотень?
— Неа.
Ладно…
— Так кто она?
Лиам передал мне другой лист бумаги. Там было еще несколько фотографий этой девочки, явно ее родителей и еще одного знакомого лица.
— Я не понимаю.
— Ананда — младшая сестра Сарварны. Они обожают друг друга вопреки (а может, благодаря) пятнадцатилетней разнице в возрасте, — он постучал по семейной фотографии. — Когда Сарварна стала Альфой, она настояла, чтобы семья переехала с ней в Логово. Она ужинает с ними каждый вечер и как минимум раз в неделю выкраивает время, чтобы посмотреть фильм или поиграть с ними в настольные игры.
Сарварна на фото не выглядела как убийца младенцев. Она выглядела как обычная девушка с семьей, которую она любила. Я ощутила тяжелое бремя на груди и сказала себе, что это лишь раздражение из-за того, что Лиам тратит мое время на такие вещи.
— Я так понимаю, ты к чему-то ведешь?
— Я веду к тому, чтобы ты поняла, кто такая Сарварна. Она такая же личность, как и мы с тобой, Скаут. У нее есть семья и друзья. Она чувствует радость, боль и печаль. Когда ты ранишь ее, у нее пойдет кровь, и она плачет, когда ей больно.
Я представила себе видение Талли, но наоборот. Нож был в моей руке, и я вонзала его в живот Сарварны. Я видела кровь, пропитавшую ее рубашку, услышала крики, вырывавшиеся из ее горла, и даже почувствовала запах слез, катившихся по ее щекам.
— Зачем ты говоришь мне это?
— Потому что тебе надо знать. Тебе надо понимать, что она действительно искренне думает, будто поступает правильно. Тебе надо перестать считать ее воплощением зла и все равно хотеть ее убить.
Я потерла руками лицо. Когда-то я бы заволновалась, что размажу макияж, но так давно не красилась, что уже и забыла, каково это. С июля все мои вещи обитали в одной сумке. Комплекты одежды два-три раза менялись, но мне приходилось ограничиваться четырьмя вариантами одежды, и то это сводилось к разным сочетаниям одних и тех же кофт и штанов. Я никогда не считала себя женственной, но пришла к пониманию, что если надеть красивую одежду и постараться выглядеть как можно опрятнее, то это помогало почувствовать себя человеком, ощутить связь с обществом. А сидя в хижине, бог весть в скольких милях от цивилизации, одетая в одни и те же джинсы с фланелевым утеплением, термобелье и вчерашний свитер, я едва могла вспомнить, как устроен настоящий мир. У нормальных людей на манжетах свитеров не было пятен крови от приготовления ужина. Нормальные люди не тренировались день и ночь до помешательства. И нормальные люди не смотрели на фотографию улыбающейся семьи и не думали, легко ли будет убить одну из них и оставить остальных страдать.
— Как ты это делаешь? — мой голос заглушался ладонями, все еще прижатыми к моему лицу.
— Как я делаю что?
Я опустила руки и сделала глубокий вдох.
— Выталкиваешь все это из головы. Как ты убиваешь кого-то и не позволяешь этому убить тебя?
Лицо Лиама сделалось пустым, тон голоса — безжизненным.
— Скольких людей я, по-твоему, убил, Скаут?
— Не знаю. Скольких людей ты убил, Лиам?
Он сидел абсолютно неподвижно, только сжимал правую руку в кулак.
— Одного.
— Одного? — но тогда получается… — Ты впервые убил в ту ночь у озера? Когда ты убил Хашима?
— А что? Ты думала, что я серийный убийца или типа того?
Я вздрогнула от злости в его голосе и тут же почувствовала себя ужасно. Конечно, я не считала его серийным убийцей, но по какой-то причине полагала, что он убивал и других. Почему же? И почему мне внезапно показалось, что я несправедливо отнеслась к парню напротив меня?
Вместо того чтобы поднимать тему своего дерьмового поведения, я вернула разговор в изначальное русло.
— Ты все еще думаешь об этом? О том, что случилось? О нем? — когда Лиам не ответил, я продолжила. — Теперь я в большинстве случаев могу прожить день, не думая о нем, но вначале, когда мы только ехали столько дней подряд, я не могла выкинуть из головы лицо Трэвиса. Я знаю, что вынуждена была так поступить, но все равно чувствую себя виноватой, — это казалось слишком мягким словом, чтобы охватить хаос эмоций, вызываемый простым произнесением его имени. — Иногда меня тошнит, и я не понимаю, почему. А потом я осознаю, что подумала о чем-то, и это напомнило мне его. Например, иногда перед снегопадом небо обретает в точности цвет его глаз. И ведь я даже не думаю «Эй, у Трэвиса глаза такого цвета», но все равно испытываю то ноющее ощущение тошноты, и мне приходится соображать, откуда оно взялось.