В порыве подступающего к горлу гнева он набросился на увесистый замок, принявшись раскачивать его из стороны в сторону, призывая на помощь силу трения.
И почти не поверил своим глазам, когда тот треснул, развалившись на две части.
Вот только причина скрывалась в его возрастающей с каждым днем силе, животной силе, а не в какой-то там физике.
Это он понял только сегодня, когда обнаружил в руках искореженный кусок металла. Определить, чем этот предмет являлся изначально, уже не было никакой возможности.
Жорес смотрел на две половинки — на каждую, лежавшую в его ладони, — и недоумевал. Сделать такое с массивным куском железа ему, субтильному мужчине, было явно не по силам.
Вокруг притаившегося на отшибе дома продолжал выть ветер. Иногда, проносясь рядом с окнами, он сообщал о себе тихим дребезжанием стекол. Снежинки слепливались в снежные хлопья, пытаясь как можно быстрее закрасить все вокруг одним оттенком.
Доктор вернулся к постели в надежде уснуть, ведь он так сильно устал за эти дни. Почти круглосуточная работа с перерывами на приступы и видения выжала из него все соки.
Наверняка, обнаружив его в таком состоянии, Сьюри пришла бы в ужас.
И снова он думал о ней. Не мог заставить себя забыть. Она навечно поселилась в его кусочке сердца, пропитанного болью.
Уже прикрывая глаза, он мимолетно глянул на панель, и она подмигнула ему зеленой лампочкой. Датчики движения, установленные вокруг дома, молчали, и мужчина позволил себе немного вздремнуть.
Глава 5
На этот раз приступ застал доктора увлеченно думающим в своей лаборатории. Все его мысли витали над экранами, на которых отражались различные научные статьи по генетике.
Диплома биолога ему точно было недостаточно. Слишком мало, чтобы сотворить сыворотку, прекращающую изменения. Даже то, что последние несколько лет до этого громадного эксперимента он работал бок о бок с генетиками и многое у них перенял, сейчас не помогало.
Основы продолжали ускользать от него как ящеры, бегущие навстречу солнцу.
Рука, занесенная для того, чтобы перелистнуть страницу, задрожала. Дрожь волнами сотрясала все тело, рождаясь в центре солнечного сплетения.
На миг предметы перед глазами мужчины потеряли свои четкие контуры, став расплывчатыми пятнами. Так обычно художники делают наброски, не концентрируясь на мелочах.
Внутри Жореса будто прорвало плотину, пару дней сдерживающую клокочущую глубоко под костями и мышцами ярость. Под комбинезоном температура повысилась, и ученого прошиб пот.
В груди залегло болезненное чувство. Гнев приобрел контуры шара. Он расширялся, доходя до кончиков пальцев, и едва ли не срывался с них. Доктору даже показалось, что вот-вот, и на пол сорвутся ядовито-желтые капли, после испарения которых останутся зиять вмятины.
Когда же появилось ощущение, что внутренний ком, наполненный негативными эмоциями, сузился, зрение стало четким. Таким, какого у человека быть не может.
Мужчина вытянул вперед руки, рассматривая в мельчайших подробностях свои кисти с обкусанными ногтями и забившейся под них грязью. Кожный рельеф ладоней просматривался без труда, а особо выделяющиеся полоски казались ему гигантскими впадинами.
Растопырил пальцы, смотря сквозь них. Теперь он видел даже горы пыли, забившиеся в уголках экранов. А слова статей, которыми он так дорожил, потому что успел все сохранить до исчезновения интернета и других способов коммуникации, состояли из миллионов черных точечек.
Пульсирующая изнутри злость пришла в движение, и мир вокруг завертелся. Вспышки ярости поочередно сменялись успокоением и до ненормальности острым зрением.
Под ногами пол тоже раскачивался, вторя разгорающемуся приступу. Жорес изо всех сил ухватился за край стола в надежде найти хотя бы одну неподвижную точку опоры.
Вдруг уши уловили свист ветра. Он не мог сюда проникнуть никаким образом. И все же, мужчина нервно заозирался, завертелся, точно пойманный в клетку зверь.
Ноги его заплелись уже на третьем шаге, и он рукой задел какие-то полки, швырнув на пол сверкнувшие камни. Те разноцветными каплями засыпали пол. На короткий отрезок времени четкое зрение вернулось и дало разглядеть их.
Они были драгоценными. Хотя теперь ничего не стоящими. Пустышками, занимающими и без того дефицитное место.