— Звоню предупредить, что я еду домой с...
— Нет, тебе же было сказано! — перебил я и в бешенстве заметался по кухне. — Никакого возвращения.
— Слушай, в тот вечер я погорячился, — спокойно ответил он. — У меня и в мыслях не было обидеть маму. Ну, сорвался, сам понимаешь.
«В мыслях не было обидеть маму»? Серьезно? Может, он не собирался обижать и Шаннон, когда разукрасил ей физиономию кулаком? Даже законченный идиот не поверит, что папаша нечаянно совершил то, чем занимался годами.
— Я гроша ломаного не дам за твои сожаления!
— Может, ты хоть на секунду захлопнешь пасть и выслушаешь...
— Нет!
Последний раз я выслушивал его отмазки восемь лет назад, сразу после того, как отец прямо на моих глазах жестоко изнасиловал маму на кухонном столе — том самом, за которым нам потом приходилось есть изо дня в день. Вооружившись хёрли, я предпринял жалкую попытку защитить маму, и это закончилось такой шумной и свирепой потасовкой, что соседи вызвали копов.
Естественно, информацию передали соцработникам, и женщина, которую я пытался спасти, лично усадила меня за пресловутый стол и заставила слушать, как ее обидчик толкает убедительную речь на тему своего права распоряжаться телом и разумом той, что носит на пальце подаренное им обручальное кольцо.
Я в лоб заявил, что все это — сраный бред, и тогда отец в красках расписал, что случается с мальчиками, попавшими в приемную семью.
Даррена — правильного, чуткого сыночка, испытавшего прелести опеки на собственной шкуре, — не стали запугивать. Шаннон и мелких тоже пожалели.
Но не меня.
Паршивую овцу в семье.
Обузу.
Тупого болвана.
В тот день закончилось мое детство.
Собственно, оно толком и не начиналось, но, если во мне и оставалась капля наивности, в тот день она улетучилась, а детские надежды и мечты разбились вдребезги.
Изуродованный морально и физически, я утратил всякое доверие к людям. Запуганный красочными подробностями издевательств, которым я подвергнусь, если открою рот, — или, того хуже, подвергнутся Шаннон и Тайг, — я подчинился и стал врать сквозь зубы, как и полагается вымуштрованному солдату.
Самое дерьмовое заключалась в том, что вплоть до недавнего времени я искренне не понимал: нельзя защитить детей от насильников, существуя бок о бок с одним из них.
Истина такова, что мой отец — самый настоящий насильник.
Сколько всего кошмарного он натворил.
Сколько причинил боли.
Сколько жизней разрушил.
Нет, хватит с меня его паршивых оправданий.
— Твоя мать в больнице. — Голос отца вернул меня к реальности, а его слова вызвали приступ паники. — Вчера вечером у нее открылось сильное кровотечение.
Я стиснул мобильник так, что чуть не лопнула кожа на костяшках.
— Она... где ты сказал?
— Джоуи, ты оглох? Тебе же сказали, она в гребаной больнице! — рявкнул отец. — Похоже, отслойка плаценты.
Господи Исусе. Я прижал ладонь ко лбу, в глазах потемнело.
— Когда это случилось?
— В ночь с пятницы на субботу, — подтвердил отец мои самые худшие опасения. — Мне позвонил врач, попросил срочно приехать.
Сердце у меня ушло в пятки. Я обзывал ее сраной тварью, пока она истекала кровью.
— Ее привезли с кровотечением, начали обследовать, и тут у нее отошли воды, — добавил отец. Впервые на моей памяти он говорил по-человечески. — Да еще и кровотечение не останавливалось, поэтому ее срочно перевели в операционную. Врач сказал, такое часто случается с женщинами за тридцать с большим количеством детей. Плюс Тайга она рожала через кесарево.
— А ребенок? — выдавил я.
— Сам как думаешь, баран? — огрызнулся отец. — Умер, конечно. Да там фигня меньше моей ладони.
Господь милосердный.
— Фигня? — прохрипел я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Фигня, говоришь?
— А как мне его называть? Сынок? — огрызнулся отец.
Значит, мама ждала мальчика.
Моего очередного братишку.
Господи.
— Его больше нет, точка, — гаркнул отец. — Смысл сейчас лить слезы? Все равно ничего не исправить.
Не знаю, что я надеялся от него услышать, но от пренебрежительного «фигня» меня замутило.
— Твоя мать совсем раскисла, — продолжал отец. — Ее выписали, но она наотрез отказывается уходить, — сердито фыркнул он. — Сидит там в обнимку с этой фигней.
«Хватит называть своего нерожденного ребенка фигней!» — хотелось завопить мне, но наличие рядом чужих ушей охладило мой пыл.
— Какого хера ты хочешь от меня услышать?
— Во-первых, смени свой траурный тон, — процедил папаша. — Тебе-то с чего расстраиваться? Наоборот, радуйся.