— Ничего, потерпишь, — огрызнулся я, стряхнув его руку. — Ты заделал ей ребенка, тебе и расхлебывать. Из-за тебя она оказалась в таком положении. Будь, мать твою, мужиком и позаботься о ней.
— Не борзей, парень. — В голосе отца послышались угрожающие нотки, а взгляд говорил: «Ты у меня еще попляшешь», но мне было плевать. — Тебе легко судить, а представь, каково сейчас мне.
— Вообще пофиг, — буркнул я, нехотя следуя за ним по коридору.
Наконец папаша остановился перед одной из многочисленных палат.
— Она там?
— Да, — кивнул он. — Ты иди, а мне надо кое-куда отлучиться.
Ага, к табурету в ближайшем пабе.
— Ладно, — сквозь зубы процедил я, не имея ни малейшего желания просить эту сволочь не заставлять меня расхлебывать все в одиночку. В очередной раз. — Делай как знаешь.
Отец свалил, оставив меня перед закрытой дверью.
Обуреваемый самыми противоречивыми чувствами, я пытался успокоиться и взять себя в руки. Мне совсем не хотелось входить. Не хотелось видеть то, что предстояло увидеть за порогом ее палаты.
Ее личного ада.
Соберись, придурок!
Трясущимися руками я поправил капюшон, собрав волю в кулак, осторожно постучал и переступил порог.
В глаза бросилась голубая штора, задернутая вокруг больничной койки, а слух резанул низкий утробный рев. До сих пор мне не доводилось слышать ничего подобного, и надеюсь, больше никогда не доведется. Так звучит разбитое сердце женщины.
— Мам?
Плач на секунду прекратился, потом до меня донеслись судорожные вздохи и приглушенное:
— Джоуи?
— Да, — кивнул я, дрожа с головы до ног. — Это я, мам.
— Джоуи! — с надрывом выкрикнула она. — Мой Джоуи?
— Да. — Я прочистил горло. — Можно мне отдернуть штору и посмотреть на тебя?
Пару секунд спустя полог раздвинулся. Заплаканная мама поднялась с койки и рухнула в мои объятия.
— Джоуи!
— Ш-ш-ш, все хорошо, — успокаивал ее я, придерживая хрупкое, почти невесомое тело. — Я здесь.
— Он умер! — завыла она, вцепившись в мою худи, безвольная, сломленная горем. — Мой малыш умер, и его унесли. Унесли, Джоуи. Забрали у меня и унесли.
— Знаю, мам, — выдавил я, укладывая ее обратно на постель.
— Он был такой крохотный, — причитала мама, продолжая цепляться за меня.
Я беспомощно застыл перед ней и, опустив руки, покорно ждал, пока она получит то, что ей сейчас так необходимо.
— Двадцать одна неделя, — стенала она. — Такой кроха.
Я не мог сказать, что понимаю ее состояние и боль, поэтому молча стоял, остро ощущая свою бестолковость и отчаяние.
— Его забрали, — сквозь слезы твердила мама. — Твой отец позволил его унести.
— Куда забрали? — собрав волю в кулак, спросил я.
— Похоронить, — рыдала она у меня на груди. — В саду памяти усопших ангелов при больнице.
— А ты против?
— Не знаю, — всхлипнула она. — Твой отец сказал, это оптимальный вариант.
Я не нашелся что ответить.
Мама судорожно вздохнула и прошептала:
— Шаннон. Мальчики. Как они?
— У них все в порядке, — торопливо заверил я. — Не волнуйся, мам.
— А ты здесь, — забормотала она, комкая в пальцах ткань худи. — Как ты здесь очутился?
— Отец позвонил. — Я осторожно высвободился из ее хватки и опустился на край кровати. — И попросил подъехать.
— Правда?
Я медленно кивнул.
— Да.
— А где твой отец сейчас?
Скорее всего, в пабе.
— Отлучился по делам. — Я набрал в грудь побольше воздуха и добавил: — Он сказал, тебя выписали. Я приехал, чтобы забрать тебя домой.
— Нет, нет, нет. — Ее синие глаза расширились от страха. — Я не могу бросить его здесь. У него даже нет имени, врачи называют его «младенец мужского пола, урожденный Линч».
— Мам, — вздохнул я, лихорадочно соображая, что сказать. Не мне ей указывать, как поступить. — Ты же не будешь сидеть тут вечно. Мальчишки по тебе скучают.
— Не хочу никуда ехать. — Плачущая, с низко опущенной головой, мама походила на ребенка, запертого в теле взрослой женщины. — Пожалуйста, не заставляй меня.
— Никто тебя и не заставляет. — Я высмотрел на тумбочке маленький дозатор для таблеток, где лежало охренительное ассорти из валиума и диаморфина. — Это твое? — Трясущимися руками я потянулся за дозатором. — Тебе назначили?