— Что нам делать, Джо?
— Не знаю, — покачал я головой. — Шаннон, я уже не знаю, что нам делать.
— Все нормально, — поспешно заверила она, тронув меня за плечо. — Ты и не должен знать. Тебе же всего восемнадцать.
Да, мне восемнадцать, но в остальном сестра ошибается. Все это ни фига не нормально. Никогда не было нормальным и не будет. Разумеется, мне следует знать, что делать. И в глубине души я всегда знал.
До сих пор мне не удавалось преодолеть навязчивый страх, заставляющий держать язык за зубами. И чем это обернулось для Моллой? То, что едва не случилось сегодня, стало последней каплей.
Впредь я не стану их покрывать.
Никогда.
— Шан, я не могу туда возвращаться, — признался я, по просьбе Моллой не вдаваясь в подробности произошедшего. — Я больше не могу так жить.
— Знаю, — на автомате откликнулась она, вот только это ни хрена не значило.
Мысленно подобравшись, я открыл рот и произнес слова, после которых — к гадалке не ходи — начнется лютый срач, но дальше молчать было уже невозможно.
— Думаю, нам стоит подумать о том, что сказала Ифа.
— А что сказала Ифа? — быстро спросила Шаннон. Хотя прекрасно поняла, о чем речь.
— Обратиться в полицию, — пояснил я и напрягся в ожидании, когда брошенная мною бомба взорвется.
— Ты, наверное, шутишь.
У меня не хватило духу ответить. Посмотреть ей в глаза. В ее взгляде, направленном на меня, ясно читалось «предатель», и это, блин, убивало.
— Я не собираюсь ни в приют, ни в приемную семью, — выкрикнула она. — Тебе-то что? Тебя, восемнадцатилетнего, никто не тронет. Ты можешь жить как пожелаешь. Ты можешь хлопнуть дверью и уйти. А меня отправят в интернат!
— Шаннон, — предпринял я новую попытку в надежде достучаться до нее.
Само собой, ей страшно, и мне тоже, однако этому пора положить конец. Дальше так продолжаться не может. Если ничего не предпринять, рано или поздно из нашего дома вынесут труп. Либо его, либо мой.
— Вчера ночью Ифа говорила о моем будущем, и в ее словах было много здравого смысла.
— О твоем будущем. — Сестра поморщилась так, словно ничего омерзительнее не слышала.
— Не только о моем, я не так выразился. — Я съежился от стыда. — Не только о моем, Шаннон. О будущем всех нас.
— После того, что случилось с Дарреном, как ты вообще можешь думать об этом? Я своим ушам не верю! — крикнула она, исступленно мотая головой. — Джоуи, как ты можешь думать о таком будущем для нас?
Глаза защипало от слез, никогда в жизни я не чувствовал себя таким потерянным и беспомощным.
Мама меня боялась.
Шаннон считала предателем.
Моллой не могла видеть.
Из всех женщин на земле я любил только их троих, и всех троих подвел, окончательно и бесповоротно. От меня был один лишь вред.
Чел, ты конченый неудачник.
— Если хочешь уйти из дома, так уходи! — с упреком выкрикнула Шаннон. — Собери вещи и оставь нас! Уходи к Ифе, и живите свою прекрасную жизнь, а я буду защищать мальчишек.
— Ты не можешь защитить даже себя! — утратив остатки терпения, завопил я, облекая свою боль в слова. — Я тебя защищаю, Шаннон. Я! Это я пытаюсь смягчить гребаные удары, но они продолжают сыпаться.
— Тогда, может, вам с отцом повезет, ты уйдешь, а он в следующий раз прикончит меня, — заплакала она, спрятав лицо в ладонях. — Тебя это избавит от беспокойства, а ему сэкономит силы.
— Не смей такое говорить, Шаннон! — прохрипел я и содрогнулся.
Сама мысль, что такое возможно, убивала. С тем же успехом сестра могла вонзить нож мне в грудь.
— Почему? — В панике она схватилась за горло и принялась судорожно ловить ртом воздух. — Это правда.
— Шаннон, подыши. — Я стал массировать ей спину. — Давай. Вдох-выдох.
Скрючившись на сиденье, она вцепилась руками в худенькие колени и попыталась выровнять дыхание.
— Вот и умница. — Я затормозил у тротуара перед нашим домом, но не торопился глушить мотор. — Медленно и плавно.
Мало-помалу она успокоилась, но выходить не спешила. Чем дольше сестра медлила, тем сильнее меня грызла совесть.
— Шаннон?
Молчание.
— Ты меня слушаешь?
Она коротко кивнула и продолжала смотреть прямо перед собой.
— Шаннон, если он снова дотронется до тебя, хватай самый острый нож, какой попадется, и вонзай ему прямо в сердце.
Когда сестра наконец повернулась ко мне, в ее взгляде читалось беспросветное уныние.
— А ты не вернешься?
— Не могу, — выдавил я, лелея хрупкую надежду, что она поймет: сейчас на кону мой рассудок. — Если я вернусь в этот дом, я убью их обоих.