Обследования…электрокардиография, эхокардиография… Неужели, сердце? Я пыталась разобрать непонятные закорючки медицинского заключения.
«Гипертрофическая кардиомиопатия». Что это значит? Внезапно загорелся свет, и я зажмурила глаза.
– Так удобнее читать? – Костя облокотился на дверной косяк и смотрел на меня все тем же серьезным, невозмутимым взглядом. Я так увлеклась, что даже не услышала, как он встал. Теперь знаю, что чувствуют преступники, когда их застают на месте преступления…
– Прости, – я задвинула ящик и опустила глаза.
– Это так предсказуемо: ублажать меня, чтобы потом рыться в моих вещах.
Я вспыхнула, но промолчала.
– Верни флэшку, там нет твоих фотографий.
Я не двигалась. Он лжет. Не буду отдавать.
– Я стер эти кадры сразу после того, как распечатал те две, которые у тебя. У меня нет на тебя компромата.
Я удивленно уставилась на него.
– Зачем? Я не понимаю…
– Я мог передумать и отправить эти фотографии в соответствующие органы. Но мне этого не хотелось. Я подъезжал к дому в ту ночь и видел, как преступник грохнул охранника и поднял пистолет на тебя. Не думаю, что ты каким-то образом замешана в этих преступлениях. Твоя вина в том, что ты присвоила себе чужие деньги. Алчность и корысть не самые хорошие качества для девушки. Я видел, как ты плакала над юношей, и решил, что тюрьма – это не очень подходящее место для такой молодой, глупой и эмоциональной девочки, пусть и алчной. Затем проследил за тобой до самого твоего дома. Журналисту не трудно узнать твои данные. Я знаю о тебе все. И решил наказать тебя по – своему.
Не зная, что сказать, я легла на диван и натянула одеяло. Не верилось, что теперь свободна.
– Ты не уходишь? – тихо прозвучал его вопрос. – Можешь идти, я больше не держу тебя. Ты слышала или нет? У меня нет на тебя компромата.
– Твоя болезнь…это серьёзно? – печально спросила я. – Она неизлечима, да? Поэтому ты сказал, что деньги тебя не интересуют?
– Да, я могу умереть в любой момент, – он встал у окна и закурил.
– Тебе, наверное, нельзя курить?
– Это не имеет значения. Днем позже, днем раньше.
– Почему рядом с тобой никого нет? – этот вопрос мучил меня уже давно.
Он затушил окурок и лег рядом.
– У меня была любимая, но я ее бросил, когда врачи сказали, что жить мне осталось недолго. Зачем я буду причинять ей страдание и боль. К тому же, ненавижу, когда меня жалеют.
Я не знала, как себя вести. Мне безумно было его жалко. Мне хотелось быть рядом.
Такие уж мы, женщины…
– Костя, мне, правда, не хочется уходить, не из жалости к тебе. Позволь остаться. Я 29 июня улетаю в путешествие, а потом планирую переехать в Москву. Давай эти пять дней проведем вместе?
Впервые я нежно провела рукой по его телу. Он повернулся ко мне, и впервые горячо поцеловал в губы…
Четыре дня мы полностью провели вместе. Мы ходили в кино, в театр, в кафе и даже в библиотеку. Он такой интересный и умный. Он часто читал мне нравоучения, но я не обращала на них внимания. На четвертый день мы сидели на скамейке в парке «Динамо» и ели мороженое. Стояла жара, солнце беспощадно пекло. Костя обнимал меня за талию.
– А давай завтра на левый берег махнем! – с воодушевлением предложил Костя. За четыре дня он изменился: появился блеск в глазах и выравнялась осанка. Он часто шутил и улыбался. – Я возьму яхту у друга, и весь день проведем на пляже.
– Яхта! Ух ты! Я – за! – засмеялась я и прижалась к нему.
– Вика, хочу подарить тебе кое-что, – смущенно произнес Костя. Он вытащил из кармана серебряный с позолотой медальон на цепочке. – Святой Пантелеймон. Его подарила мне еще моя бабушка. Береги его, он поможет тебе в трудную минуту.
Я растрогалась и приняла подарок. Костя надел мне его на шею и застегнул. Я чувствовала его печаль и тоску.
Чуть позже мы сели к нему в машину. Серый «Хариер» подходил ему по характеру.
– Вика, достань в бардачке сигареты, – попросил он.
Я открыла бардачок, а в нем увидела маленький красивый букет цветов.
– Костя! Как мило! – носом я уткнулась в букет и вдохнула свежий аромат кустовых розочек и фиалок.
– Вика, ты еще не передумала? Может, отдашь деньги? – серьезно спросил Костя.
– Ни за что! Я только сейчас начала жить, понимаешь? До этого у меня было существование! Мне всего лишь хочется быть счастливой, что в этом плохого? Государство не обеднеет… – я упрямо подняла голову и поджала губы.
– Человек, который думает только о себе и о своих корыстных целях, не может быть счастлив, – спокойно продолжал он. – Если эгоистичные удовольствия – твой смысл в жизни, то жизнь твоя бессмысленна.