– Не проси прощения за мои слабости и душевные терзания, Ной, – покачала головой Элиза, отстраняясь от меня. – Просто будь с Эвелин.
– А ты?
Однако сестра настойчиво забрала свои руки из моих, и ничего не отвечая встала с софы. Я не стал останавливать ее, зная, что ответа таким образом не добьюсь. Элиза была упряма, скрытна, но эта откровенность дала мне понять, что не одна, а две моих младших сестры нуждаются в моей поддержке, пока жестокая судьба не забрала и их.
– Элиза, – тихо позвал я ее, не вставая с колен. Стук каблуков оборвался, а я тихо сказал:
– Перестань быть жертвенным агнцем. Ты не должна нести все одна на своих плечах.
– А что тогда мне прикажешь делать, Ной? Может у тебя найдется достойный ответ? – спустя пару ударов сердца, спросила сестра, надтреснутым голосом.
– Обещаю, что после празднества, я соберу всю нашу семью и мы поговорим. Пора поставить жирную точку во всех наших разногласиях, – сжимая кулаки до побелевших костяшек, сказал я.
– Хорошо, – одно единственное слово, после которого послышался тихий хлопок двери.
За душевным терзаниями, я и не заметил, как наступило время подготовки к праздничному ужину. Если бы не мой камердинер, который не оповестил о времени, то я бы мог опоздать.
Переодевшись в заблаговременно подготовленный темно-серый с парчовыми вставками костюм и туфли. Шейный платок был мягким и летящим, добавляя сухому и строгому виду легкости.
Покинув комнату, я попросил одну из служанок разузнать дела Элизы. Сестра не заставила долго ждать ответа: ее приготовления закончатся почти закончены. По этой причине, я решил ее подождать и сопровождать на ужин.
Однако одна из дальних дверей коридора распахнулась. Я не удосужился обернуться, пока не услышал знакомый голос. Когда шаги стали ближе, я резко обернулся столкнувшись взглядом с Эвелин.
Выглядела она великолепно: темно-зеленое платье из мягкого бархата изящно облегало её фигуру, подчёркивая тонкую талию и плавные линии плеч. Лиф украшали аккуратные вышитые узоры в виде ветвей лавра, выполненные серебряными нитями, которые словно мерцали при каждом её движении.
Юбка платья была расклешённой, с лёгким шлейфом, но не слишком пышной, что позволяло двигаться свободно и грациозно. Тонкий пояс из серебряного шнура обвивал её талию, украшенный небольшой застёжкой в виде сапфира. На шее поблескивал изящный кулон, похожий на каплю росы, который гармонировал с серьгами и дополнял её образ.
Её волосы были убраны в элегантный низкий пучок, откуда несколькими локонами спадали на шею. Этот облик не был вычурным. Наоборот в нём чувствовалось величие герцогской семьи – изысканность и достоинство в каждом движении.
– Прекрасно выглядишь, Эвелин. – с улыбкой смотря на нее, сказал я. По ее виду можно было понять, что девушка опешила от столь неожиданного комплимента.
– Благодарю, – чуть нервно улыбнувшись, кивнула сестра. – Ты тоже выглядишь чудесно, очень похож на отца.
– Боюсь, что внешность и выправка – это единственное, что мне удалось от него перенять, – полный горечи и иронии смешок вырвался из груди, заставив Эвелин нахмуриться и тяжело вздохнуть. Сестра будто бы не одобряла, но в то же время в ее взгляде проскользнул огонек понимания.
«Я и правда ужасный брат, раз ты сопереживаешь и беспокоишься обо мне больше, чем о себе. – подумал я, чувствуя горечь на языке.»
– Ты слишком недооцениваешь себя, Ной, – покачала головой она, заставляя меня покачать головой и про себя рассмеяться о того, что младшая сестра не теряла в меня веру.
– Согласен с ней, молодой герцог, – раздался насмешливый голос Эреба из-за спины. Закатив глаза и натянув подобие улыбки, повернулся к нему. Однако улыбка тут же слетела с губ, стоило мне заметить Селесту рядом с ним.
Принцесса смотрела сквозь меня, словно я был пустым местом, грязью под ногами, которая не только не заслужила и слова услышать, но и не достойна взгляда. Ее карие глаза, некогда теплые и согревающие, ныне оставались безучастными, губы были плотно сжаты, а осанка – идеально прямой. Рядом с Эребом, она выглядела величественно, даже надменно.
Нам так и не удалось поговорить после того дня. Сердце болезненно сжалось, а мысли были в раздрае, на перебой заявляя, что я – дурак и не имею более права надеется даже на кивок от нее.