Кое-что из взаимодействия гигантских тел я уже видел по их уменьшенным копиям во внутрикамерных мечтах и мыслях: Гиги входят друг в друга частично, отростками. Чаще всего Гиг по типу «он» имеет дополнительный отросток для соединения с Гигом по типу «она», имеющим вход для отростка. Взаимодействие происходит через внутреннее прикосновение. Гиги чем-то обмениваются во время этого взаимодействия; может быть, межгиговая любовь более вещественна, чем между Хозяевами и нами; может быть, там происходит буквальный обмен какими-то кругляками и это необходимо для мирового порядка. Гигам по типу «он» не хватает чего-то, что есть у Гигов по типу «она», и наоборот.
А может быть, такое взаимодействие – просто общение Гигов, просто подтверждение привязанности. Я не знаю. Это тоже прекрасно. Однако я понял, что это подтверждение может быть насильственным.
То есть один Гиг может хотеть этого обмена, а другой – нет. События несовершенны.
Нам, полусуществам, всё-таки легче: никто нас не заставит полюбить Хозяина, если мы этого не хотим.
Я бы не мог полюбить Убийцу.
И вдруг я понимаю, что Жуткий – не жуток. Это просто несчастный Гиг. Он не понимает, как устроены миры, и в этом его тоска, его оторванность от всего, его боль. Не понимает, что такое Город, что такое он сам. Он ничего не понимает вполне; живёт, как придётся, не просвеченный смыслом. Я чувствую его беспомощность. Жуткий Убийца не знает, как связаны отросточное взаимодействие Гигов и любовь. Он ни к чему и ни к кому не чувствует любви, и в этом он гораздо печальнее Кристи. Ему совершенно не за что уцепиться здесь, в этом мире миров.
А Кристи? Она так любила себя, что Жуткому захотелось это присвоить. Он хотел заставить её отдать ему её сущность. Потому и убил. Для него это был самый притягательный способ взаимодействия: требовать сущности. Может быть, он и не понимал, что убить – это навсегда, что это невозможно сдвинуть назад, что она по-настоящему перестанет быть. Может быть, он надеялся, что это обратимо. Так же как Кристи, когда вступала с Кибернетиком В как бы взаимодействие. Может быть.
Я подумал, что Жуткий хотел измельчить Кристи и вобрать в себя по частям. Гиги слишком большие, их рты не приспособлены для того, чтобы целиком заглатывать друг друга. Жуткий не знал, что любовь – это нечто совсем иное. Что невозможно присвоить чью-то сущность, никак. Но своей – своей лишиться можно. Это нетрудно.
И кажется, теперь я знаю: любовь – загадочная невидимая прослойка этого мира миров. Странная, прозрачная, клейкая. Она не пища. Её нельзя проглотить или уничтожить. Она никому не принадлежит. Она просто есть. Просто прослаивает миры. Существует между мирами.
Я люблю Лыша.
Лыш любит Бель.
Мы её найдём.
Я догадываюсь, о чём думает Лыш, хотя давно не слышал языка, который ему привычен. В Городе, в котором живут или жили все мои Хозяева после Бель, разговаривают иначе.
Лыш говорит сейчас очень тихо, сам с собой. Я слышу только шелест, который возникает при соприкосновении слов и краешков рта. Он думает о Бель, я уверен. Шелест, шелест. Но вот он поднимает отросток со мной – выше, выше – тянет его к лицу – может быть, он дотронется до покрова и я смогу перескочить? – в задумчивости прекращает движение (отросток зависает в воздухе), и я слышу тихое:
– Скоро откроют. Она не берёт трубку. Она не знает, что я здесь. Мне нужен кто-то из персонала. Кто-то, кто видит её. Попрошу передать записку. Ей что-то ведь нужно там. Я буду ждать.
Лыш выходит к какой-то белой стене. Он дрожит, ему холодно. Кажется, он уже забыл о происшествии в парке. Он сейчас похож на оторвавшийся от всего фрагмент мира. Потерянный Ма Лыш. Он поднимает меня к самому лицу и начинает кончиком отростка сдвигать тяжёлый чёрный жгут, крепко-накрепко прилипший к покрову, и я, сбросив оцепенение, выпрастываю рецепторы и падаю на лицо Лыша вместе с кусочками тёмной грязи и того, что было внутренней жидкостью Жуткого. Она высохла и превратилась в комки несчастья. Еле шевелящиеся полутрупы не похожих на меня полусуществ. Лыш, Лыш, зачем ты размазываешь всех нас по лицу?
Мой Почти-Хозяин устало опускается (зелёное становится ярче), и тело его замирает. Лицо клонится к земле, я чувствую, как Лыш хочет смешаться с ней, но тут кто-то заговаривает с ним.
– Молодой человек, здесь не положено!
– А? Что? – опоминается Лыш, и огромный Гиг в покровах цвета земного покрытия, которое они называют асфальтом, смягчается: