Он ненавидел быть без волшебной палочки.
Одно небольшое заклинание помогло бы ему ворваться в комнату и выяснить, что произошло. Он бы соврал самому себе, если бы не признался, что ощущал непреодолимую потребность защищать ее, потребность знать причину ее слез. Вероятность того, что кто-то причинил ей боль, будь то физическую или эмоциональную, заставила кровь гудеть в венах. Он понятия не имел, когда в нем поселилось это новое и сильное чувство — забота о ее благополучии; все смешалось с остальными желаниями, которых прежде не было, и это сводило его с ума.
Он просто хотел знать, что или кто расстроил ее; ему нужно было знать.
Малфой с горечью осмотрел свою пустую кровать.
Он проводил все меньше и меньше времени в этой комнате, и когда подобное случалось, то являлось добровольным решением в дни, когда он вспоминал, что не должен быть заинтересован в своей магглорожденной любовнице. Но в последнее время протесты в его голове и гордость вели себя весьма тихо, и поэтому мысль о ночи в одиночестве заставила чувствовать холод и тревогу.
Драко положил голову на согнутые локти и тяжело вздохнул.
У него было чувство, что сегодня ночью кошмары вновь вернутся и станут преследовать его.
Утреннее небо было насыщенного темно-синего цвета, когда МакГонагалл аппарировала их к дому Грейнджер. Гермиона слышала отдаленный шум фургона молочника, но это был единственный признак просыпающейся улицы. Покрытые небольшим слоем снега тротуары были совершенно пусты, за исключением пары странствующих котов. Она обвела дом взглядом и нахмурилась, увидев тусклый свет за окном столовой; она знала, что родители вставали рано, и надеялась покончить со всем, пока они еще спали.
— Вы точно не хотите, чтобы это сделала я? — спросила стоявшая рядом МакГонагалл.
— Точно, — устало кивнула Грейнджер.
Минерва вздохнула и слегка сжала плечо Гермионы.
— Хорошо, — сказала она, — я буду ждать вас здесь. Если вам нужна какая-либо помощь или вы передумали...
— Я справлюсь, — сухо ответила Гермиона, делая пару шагов вперед. — Я недолго.
Она вдохнула полные легкие морозного воздуха, а затем с громким хлопком перенеслась в свою спальню. Все вещи лежали там же, где она их оставила; кровать застелена, полки пусты, осталась лишь пара безделушек, которые она не забрала в Хогвартс. Гермиона облизала губы и посмотрела на старые постеры, которые наклеила на стену еще до того, как ей исполнилось тринадцать; перевела взгляд на пятно на ковре, что осталось от пролитого апельсинового сока. Это случилось, когда она узнала, что является волшебницей. Комната была богата воспоминаниями и шепотом прошлого; болезненные эмоции в груди были прерваны каким-то урчанием у ее ног.
— Живоглотик, — с обожанием прошептала она, вставая на колени, чтобы взять на руки любимого питомца. — Я скучала, малыш.
Рыжий кот потерся о ее щеку и одобрительно заурчал, когда Гермиона крепче обняла его.
— Ты снова будешь жить со мной, — тихо сказала она и насупилась, когда услышала родителей на нижнем этаже. — Но сперва мне нужно кое-что сделать, поэтому будь хорошим мальчиком и веди себя тихо, ладно? Подождешь меня на крыльце, Глотик?
Выпустив Живоглота, Гермиона посмотрела ему вслед, а затем в последний раз взглянула на свою комнату и отправилась исполнять необходимое. Она использовала заклинание, чтобы заглушить свои шаги, и медленно спустилась по лестнице; неосознанно провела пальцами по семейным фотографиям, развешанным в прихожей.
Сзади раздался знакомый звук телевизора, и она повернулась в направлении гостиной, в которой на диване спиной к ней сидели родители; они пили утренний чай и смотрели новости. Комнату наполнял аромат подгоревших тостов, напоминавший ей, насколько неловким мог быть ее отец; мама съедала хлеб в любом случае, ведь она слишком любила мужа, чтобы жаловаться.
Гермиона замешкалась в дверях, ее накрыла волна отчаяния, но она отбросила все чувства, зная, что для свершения задуманного разум нужно оставить ясным. Она хотела закончить прежде, чем будет обнаружена и ей придется разбираться со своим разбитым сердцем от встречи с их растерянными взглядами. Сдержав всхлип, она дрожащей рукой подняла волшебную палочку и мысленно приготовилась к произнесению заклинания.
— Я очень сильно вас люблю, — выдохнула она, но голос утонул в звуке телевизора. По щеке скатилась слеза, когда она изо всех сил сосредоточилась на заклинании.
— Обливиэйт.
Она видела, как ее лицо пропадает с фотографий, и могла поклясться Годриком, что чувствовала, как стирается из памяти родителей. Зная, что у нее остались считанные минуты до того, как в их сознании устоится новая ложная информация, она сделала шаг в их направлении. Желание броситься к родителям и обнять было опустошающим, и ей потребовалась каждая толика самообладания, чтобы устоять на месте.
Вместо этого она поднесла ладонь к губам и послала им воздушный поцелуй.
— Обещаю, как только все закончится, я найду вас, — выдохнула она, стоя за их спинами, затем опустила голову и направилась к выходу.
Вот и все...
Ни семьи. Ни Гарри с Роном. Война.
На мгновение она задержалась, чтобы оплакать свое детство и семью, которая даже не знала о ее существовании.
Живоглот преданно ждал у двери, его голова с волнением была склонена набок. Грейнджер взяла его на руки, прижала к себе изо всех сил и бросила последний скорбный взгляд на дом, который покидала навсегда. Легкие горели от сдерживаемых всхлипов; увидев МакГонагалл, она выпрямилась, желая выглядеть сильной.
— Вы быстро справились, — сказала профессор и протянула руку, чтобы погладить кота. — Как все прошло?
— Нормально, — расплывчато ответила Гермиона. — Как и ожидалось.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально, — соврала она и задрала подбородок, чтобы скрыть истинные чувства. — Нужно возвращаться, пока нас не хватились.
Грейнджер извинилась и со всех ног рванула в комнату, отчаянно желая очутиться в одиночестве и сбежать от сочувствующих взглядов, которые МакГонагалл бросала на нее с тех самых пор, как Гермиона изменила память своим родителям. Она хотела запереться в своей комнате и рыдать, пока не почувствует себя лучше. Но, как только она вошла в дортуар, ноги подогнулись, и она сползла на пол у входной двери, не имея сил подняться.
Живоглот сразу спрыгнул с рук. Грейнджер подтянула колени к груди и, обняв их, склонила голову, сдалась неизбежности и позволила рваным всхлипам вырваться наружу.
Ее верный питомец уткнулся в нее мордой и озабоченно мяукнул, но она не обратила никакого внимания; она лила слезы, уткнувшись в джинсы и желая, чтобы угасла парализующая боль в груди.
В таком состоянии и нашел ее Драко — потрясенную и сломленную; он замер от увиденного. Тающие предрассудки сражались с новообретенными чувствами, но очередной надрывный всхлип заставил его броситься к ней, даже не успев осмыслить свое действие или подвергнуть его сомнению. Он присел возле нее и изучил обеспокоенным взглядом, выискивая хоть какой-то намек на причину ее мучений, но единственной выбивающейся из окружения деталью был жалкий кот, копошащийся у ее ног.
— Ты ранена? — с сомнением прошептал он, но Гермиона не выдала никаких признаков того, что осознает его присутствие. — Грейнджер, что случилось?
Никакой реакции. Ничего.
Он собрал каждую кроху имеющегося терпения и отодвинул с ее лица сбившиеся кудри. От выражения муки, исказившего ее черты, внутри все скрутило; это чувство было для него совершенно незнакомо.
— Грейнджер, — позвал он снова, — что такое?
По-прежнему молчание.
Раздраженно выдохнув, он неосознанно успокаивающе погладил пальцами ее шею.
— Гермиона, — он вздохнул, — скажи, что мне сделать?
Наконец он что-то заметил; небольшой проблеск в ее убитом горем взгляде, который дал понять, что она его слышит. Он затаил дыхание, когда она повернула голову в его сторону и, пытаясь справиться со сбившимся дыханием, тихо произнесла: