— Но ты называл людей предателями крови и...
— Это все семантика, — легкомысленно произнес он. — Я просто повторял за тобой. Я даже не знал значения слова “грязнокровка”, пока ты не обозвал так Грейнджер на втором курсе. — Забини примолк, когда заметил, как дернулся Малфой на его словах. — И это возвращает нас к весьма интересной действительности: ты и Грейнджер.
— Ты наслаждаешься происходящим, да? — тихо прорычал он, расстроенно постукивая пальцами по столу.
— Может быть, немного, — ухмыльнулся Блейз. — Ирония хороша по утрам...
— Да пошел ты, Забини. Это тебе не шутки.
— Ну, если бы ты перестал быть таким скрытным, тогда, возможно, я мог бы принять ситуацию более серьезно.
— Нет, не правда! — выкрикнул Драко, делая резкий вдох. — Ты просто... Блять, ты бы ни черта не понял, Блейз!
— Да ты что! В случае если ты забыл, у меня близкие отношения с Луной, черт побери, Лавгуд. Помнишь, мы издевались над ней в Хогвартсе, она верная сторонница Ордена. Если кто-нибудь и способен тебя понять, так это я, Драко, так что можешь...
— Да! Хорошо! — закричал он, вскакивая со стула и делая пару шагов в сторону, чтобы не пришлось смотреть на Блейза. — Независимо от того, что за чертовщина творится между вами с Лавгуд, между нами с Грейнджер происходит то же самое! Точнее происходило! Но теперь я здесь и понятия не имею, где она, и я не знаю, какого черта мне делать!
Он замер на месте, посылая напряжение в конечности, чтобы унять дрожь, пытаясь успокоить тяжелое дыхание. Неугомонный жар бушевал под кожей; он встряхнул головой, ощущая то же разрушающее чувство беспомощности, что и в ночь расставания с Гермионой. Он чувствовал на себе изучающий взгляд Блейза, но отказывался смотреть на него, вместо этого неподвижно рассматривая трещину в стене.
— Она была единственным, что имело смысл, — слова вырвались прежде, чем он успел подумать. — А теперь ее нет, нет... ничего. Ничего, что имело бы смысл. — Он посмотрел на хранившего молчание Блейза, понимая, что тот слышал каждое его слово. — Давай, Забини. Говори все, что собирался.
Какое-то время Блейз продолжал молчать, удерживая на лице маску невозмутимости; медленно кивнул с выражением удовлетворения и одобрения.
— Добро пожаловать в «Просвещенные», — спокойно произнес он. — Садись, Драко. Давай выпьем кофе. Ты выглядишь так, словно не прочь и поесть.
— И это все? — с сомнением спросил он.
— Я услышал то, что хотел, — Блейз пожал плечами. — Если хочешь, можешь рассказать мне еще. Мне просто нужно было убедиться, что твое пребывание здесь будет оправданным и безопасным.
Драко вздернул бровь и нерешительно присел на свое место.
— Ты расскажешь остальным?
— Что ты влюблен в Грейнджер? Нет.
— Я никогда не говорил, что влюблен в нее, — поспешил ответить он. — Я никогда не использовал это чертово слово...
— Так ты ее не любишь?
— Я... — неуверенно начал Малфой, прищелкнув языком, — даже не считаю нужным удостаивать это ответом. Что бы ты сказал, спроси я тебя, любишь ли ты Лавгуд?
— Я бы сказал, что люблю, — не задумываясь, ответил Блейз, и Драко с недоверием приоткрыл рот, — и что?
— Черт, что с тобой не так?
— Малфой, может, ты еще и не заметил, но мы в разгаре войны, — произнес он с легким оттенком страха. — Завтра мы все можем умереть, поэтому Луна заслуживает знать, что она не просто временная подружка для коротания ночей. Кроме того, мне насрать кто и что думает на этот счет, включая и тебя. Так что, если ты не рассказал Грейнджер о своих чувствах, тогда ты дурак. Не хочу разбивать твои надежды, Малфой, но велика вероятность, что вы больше никогда не увидитесь.
Хотя Драко смог удержать лицо, слова Блейза словно ножом прошлись по его сердцу. Он почувствовал приступ тошноты, когда его накрыла сокрушительная волна сожаления.
— Мы увидимся вновь, — оспорил он, но сомнение явно слышалось в его голосе. — Увидимся.
Блейз вздохнул и, прищурившись, посмотрел на Малфоя.
— Ради твоего же блага, я надеюсь, что ты прав.
До Дня Святого Валентина оставалось недолго; шли восьмые сутки без Драко. Гермиона вернулась в спальню, держа в руках стопку книг, окружаемая компанией теней. Изнурительное трехчасовое занятие по защитным заклинаниям с Грозным Глазом вымотало ее до основания. Сегодня только успело превратиться в завтра, полночь стала ее любимым временем, которое она посвящала работе. Все отправлялись спать и оставляли ее в покое как минимум на восемь часов; единственный, кто мог ее потревожить — Живоглот, который заползал к ней на колени в поисках внимания. В это время она могла думать о Драко и не чувствовать вины, или переживать, что Люпин и Тонкс могут заметить одинокую слезу или дрожание нижней губы.
Она обнаружила, что грезит о коньках и сидении на широком подоконнике, когда собралась упорядочить вещи и спуститься на кухню за дозой кофеина, но услышала слабый стук в оконное стекло. Как только Гермиона заметила, как лунный свет отражается от белоснежного оперения, сразу же вскочила из кресла и бросилась к окну, поспешно открывая защелку. Хедвиг бросила письмо в руки Гермионы и быстро улетела прочь. Дрожащими пальцами она разорвала конверт и прочитала семь слов, написанных неразборчивым почерком Гарри. Прочитала раз, другой, третий, лишь бы убедиться, что ничего не упустила.
Ангел на площади. Во время твоего рождения.
Она точно знала, куда ей следует отправиться.
====== Глава 28. Ангел ======
Часть 1. Ангел
Саундтрек:
Keith Caputo — Got Monsters
Brandon Flowers — The Floor
Christina Perri — Backwards
***
Вопреки распространенному мнению знаменитый памятник, возвышающийся на площади Пикадилли, — это не статуя греческого бога Эроса.
Когда Гермиона наткнулась на старый викторианский текст в библиотеке Лондона с отсылкой на изваяние, но под другим именем, естественно, почувствовала заинтересованность, поэтому во время летних каникул перед четвертым годом обучения поручила себе провести небольшое исследование. Она выяснила, что изначально это была статуя брата Эроса по имени Антерос, однако спустя какое-то время ее переименовали в «Ангела христианского милосердия», а после снова в Антероса. Несмотря ни на что, почти каждый туристический гид, уличный указатель или лондонец — будь он кокни или же кто-либо другой — по-прежнему называл ее «Статуей Эроса».
После возвращения в Хогвартс она рассказала Гарри и Рону о добытых сведениях, которые оставили их предсказуемо равнодушными; Гермиона ругала мальчишек каждый раз, когда те называли памятник неверным именем, и в итоге им надоели лекции о важности осознания истинного названия. По какой-то причине Рону было немного трудно выговаривать имя Антероса — он продолжал коверкать его, называя Антроссом, что только сильнее раздражало Гермиону.
В итоге они нашли компромисс — стали называть его «Ангелом христианского милосердия», ведь именно так он когда-то звался. А позже и вовсе сократили имя до «Ангела».
Ангел на площади.
Гермиона родилась в половине пятого утра. Она была удивлена, что Гарри и Рон запомнили эту деталь, но, возможно, они действительно слушали ее, невзирая на постоянные закатывания глаз и пустые выражения на лицах.
Ей нужно было больше доверять друзьям. Место встречи было завуалировано в известной только им троим шутке, и площадь Пикадилли будет достаточно заполнена лондонской суетой даже в такой час, чтобы ребятам остаться незамеченными, но в то же время не потеряться в толпе.
Собрав пожитки в зачарованную сумку, в том числе все сделанные записи и просмотренные за последнюю неделю книги, и те, что еще не успела прочесть, она тихо попрощалась с Живоглотом, наказав ему вести себя хорошо в ее отсутствие. Едва пробило полночь, она спустилась на кухню и в нетерпеливом ожидании просидела там пару часов, барабаня пальцами по обеденному столу, беспокойно проверяя время.