Изоляция
Изоляция
Пожалуй, я запомню тот момент навсегда. Не стремительный спуск, не крик Дениса, и даже не первый взгляд на тварь. А тишину. Тишину перед тем, как мы начали спускаться.
Абхазия встретила нас так, как встречает всех, кто приезжает сюда в межсезонье, без парадного лоска курортных месяцев. Из Сочи мы добирались через Псоу, стоя в очереди на границе два с лишним часа среди местных торговцев мандаринами и пожилых женщин с сумками. За Гагрой дорога петляла вдоль побережья, мимо заброшенных санаториев с выбитыми окнами, мимо пальм с пожелтевшими листьями, мимо кафе, где на вертелах крутились бараньи туши и пахло аджикой так, что сводило желудок. Потом мы свернули в горы, и всё изменилось. Побережье осталось внизу, а впереди поднялся Арабикский массив, громадный, серо-зелёный, с известняковыми проплешинами на склонах, с рваными облаками, цепляющимися за гребень, с запахом самшита и буковой прели.
Дорога до альпийских лугов заняла ещё три часа по разбитой грунтовке, вдоль ущелья, по дну которого бежала Бзыбь, мутная, вздувшаяся от осенних дождей. Базовый лагерь стоял на отметке две тысячи метров, на покатом лугу, откуда открывался вид на всю западную Абхазию до самого моря, если, конечно, облака позволяли. Но сегодня они не позволяли. Низкая серая пелена висела над горами уже третий день, сочась мелким, упрямым октябрьским дождём, от которого промокало всё. Палатки, спальники, документы, настроение.
Входная воронка Верёвкина находилась чуть в стороне от лагеря, у подножия невысокого скального гребня, заросшего стелющимся можжевельником. Всего лишь невзрачная дыра в земле, полтора на два метра, обрамлённая мокрыми камнями, с которых свисали бурые космы мха. Случайный турист прошёл бы мимо, даже не заметив. Да и местные пастухи, перегоняющие коз по этим лугам каждое лето, знали о ней только понаслышке. Они называли её просто «яма» и старались не подходить, потому что из ямы зимой тянуло теплом, а летом иногда доносился низкий гул, будто гора дышала. Ничего мистического в этом, разумеется, не было. Разница температур создавала тягу, а воздушные потоки гуляли по системе ходов, и гора действительно дышала, но только не лёгкими, а километрами каменных трубопроводов, трещин, колодцев, залов и сифонов, уходящих вниз на два с лишним километра.
Дождь стекал по известняковым выступам входной воронки и собирался в ручеёк, который нырял куда-то вниз, в глотку Верёвкина. Я стоял на краю и смотрел, как последние капли дневного света тают на мокрых камнях. Рядом возилась жена, затягивая стропу на транспортном мешке. Марина не поднимала на меня глаз.
Мы не разговаривали с утра. Точнее, жена не разговаривала. Я пытался. В базовом лагере, когда собирали снарягу, бросил ей что-то вроде «проверь спусковуху, левая щёчка люфтила». Она молча проверила. Потом я сказал, что термос с чаем лучше положить в верхний клапан, чтобы не искать. Она молча переложила.
Утром, когда мы завтракали, в большой зелёной палатке с газовой горелкой и шатким столом из трёх досок на козлах, Марина разговаривала только с Ильёй и только по делу. «Передай сахар». «Сколько бинтов берёшь?» «Проверь дату на ампуле дексаметазона, мне кажется, просрочена». Когда я попытался спросить, всё ли в порядке, она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задал глупый вопрос, зная ответ. Потом отвернулась и стала мыть кружку. Коля Чернов, наблюдавший за нами из угла палатки, деликатно вышел наружу, сказав что-то про проверку метеосводки. Он знал нас обоих достаточно давно, чтобы не лезть в семейные дела.
Вообще, в последний год всё катилось коту под хвост. Я имею в виду нашу семейную жизнь. Мы отдалились после той трагедии с сыном, хотя никто из нас не был виноват. Просто так сложилось. Судьба. Рок. Не смогли преодолеть трудности. Тем не менее, трагедия отдалила нас и дело, наверное, шло к разводу. Но мы пока ещё делали совместные спуски, проживали в одной квартире, ходили к общим друзьям. Но я подозревал, что по возвращении всё радикально изменится. Чувствовал, что мы оба находились в тупике. И часто я задавался вопросом, нашла ли она уже кого-нибудь, или просто хочет одиночества?
А сейчас Марина злилась. Не на меня конкретно, а на всю ситуацию, на то, что мы снова идём вниз, что группа Дмитрия Дмитриевича Горохова, которого все в сообществе звали Митричем, не выходила на связь вторые сутки, и что именно нам выпало за ними спускаться. Хотя нет. Злилась она именно на меня. Потому что я мог отказаться. Мог сказать спасателям: «Берите других, у меня жена в команде, конфликт интересов. Да и вообще, нас ждали на юбилей родители в Краснодаре». Но я не сказал. Потому что Митрича я знал двадцать лет, потому что его группу из четверых молодых ребят я сам рекомендовал к допуску в эту пещеру, и потому что лучше нашей четвёрки плюс Марина на глубину за двойку никто бы не спустился в ближайшие двое суток. А двое суток у Митрича, возможно, не имелось.