Щёлканье замерло. На мгновение. А потом возобновилось в другом ритме, быстрее, яростнее, и я понял, что оно стало ближе. Значительно ближе. И оно двигалось не по полу. Оно двигалось по стенам.
— Быстрее, — прошипел я, и дисциплина тишины дала трещину.
Мы полезли. Уже не тихо, не аккуратно. Жумары щёлкали, педали скрипели, ботинки скребли по стене. Каждый звук отзывался в моих ушах набатом. Я подтягивался, переставлял кроль, давил ногой на педаль, и каждый мускул в теле горел. Страх гнал вперёд. За мной поднимался Денис. Я слышал его частое, сбитое дыхание и мелкое лязганье карабинов.
Минус семьсот. Горизонтальный участок, меандр, где нужно идти, а не подниматься. Марина шла первой, и её тусклый красный фонарь плавал впереди, как болотный огонь. Стены сужались, потолок давил. Мы протискивались боком, транспортные мешки цеплялись за выступы, и каждая задержка отзывалась паникой.
Щёлканье отстало. Может, существо замедлилось в узком меандре. Может, потеряло нас.
На промежуточной базе, у нетронутых мешков Митрича, я скомандовал привал. Пять минут. Дольше нельзя.
Мы сидели в темноте, в красном пятне Марининого фонаря. Пили воду, особо не разговаривая. Дышали.
Илья подсел ко мне.
— Нужно поговорить, — прошептал он.
— О чём?
Док расстегнул свой медицинский бокс, достал блокнот в непромокаемой обложке. Открыл, показал мне записи, нацарапанные спешно карандашом. Я щурился в тусклом свете.
— Ну и чё это?
— Слюна, — указал он на пакетик со слизью, которую снял с моего плеча. — Я не могу анализировать её здесь. Но судя по мгновенному анестезирующему эффекту и тому, что я видел на трупах, это мощнейший коктейль. Анестетик, антикоагулянт, возможно, миорелаксант.
— К чему ты ведёшь, Док?
— Третий труп. Парень без внешних повреждений. Он умер не от кровопотери. Он умер от нейротоксина. Его не сожрали. Его укусили, один прокол в шею, и он просто уснул. И умер с улыбкой на лице.
Я посмотрел на него.
— Яд действует как обезболивающее?
— Гораздо сильнее. Как диссоциативный наркотик. Жертва не чувствует боли. Она чувствует покой. Эйфорию, вероятно.
Он посмотрел на свои руки.
— Ты ведь помнишь, я лизнул каплю на месте. Мизерная доза. И всё равно язык немел минут десять, и я ощущал… лёгкость. Странную лёгкость.
Я осознал, что он говорит. Илья, с его историей, с его тайным знакомством с обезболивающими, с его нужной и ненужной аптечкой, лизнул вещество, природу которого не понимал.
— Ты идиот, — сказал я ему прямо в лицо. — Тебе разве не говорили в детстве, что в рот нельзя тянуть всё что попало?
Он не возразил. Просто закрыл блокнот.
— Может быть. Но послушай, что я хочу сказать. Если кого-то из нас укусят, он не будет кричать. Он не будет сопротивляться. Он потеряет волю к спасению. И если мы увидим, что кто-то ведёт себя странно, заторможенно, спокойно, слишком спокойно, то это значит, что уже поздно.
Я сглотнул.
— Хорошо. Принято. Следим друг за другом.
Марина подсела к нам и протянула Илье фляжку с водой. Тот отпил, кивнув в благодарность.
— Док, а что ты вообще думаешь об этих тварях? — спросила она вполголоса, чтобы не потревожить Дениса и Артура, сидевших чуть поодаль. — С биологической точки зрения. Что это за организмы?
Илья потёр переносицу.
— Честно? Я понятия не имею. С тех слов, что рассказал Кэп, то анатомия не вписывается ни в один известный тип. Суставчатые конечности, как у членистоногих, но мягкое студенистое тело, как у медузы. Радула на ротовом аппарате, как у моллюсков. Нейротоксин сложного состава, который предполагает развитую биохимию. Отсутствие глаз, но невероятно чувствительная механорецепция. Такое впечатление, что оно собрало черты нескольких типов, или что оно принадлежит к типу, которого наука просто не знает.
— Новый тип? — приподняла бровь Марина.
— Не исключено. Если эта полость была изолирована сотни миллионов лет, эволюция внутри неё шла своим путём. Без конкуренции с поверхностными организмами, без массовых вымираний, без смены климата. Стабильная среда, стабильный источник энергии. Идеальные условия для того, чтобы жизнь развивалась по совершенно иным правилам.
— И что, вышла штука, которая жрёт людей?