Веретенников подошёл сзади, тронул меня за плечо.
— Кэп, связь проверили. Проводной телефон до минус восьмисот работает, дальше кабель Митрича. Должен функционировать, если не повреждён.
Я кивнул. Илья выглядел, как всегда, спокойно, собрано. Широкое лицо с короткой щетиной, глаза чуть прищурены. Его аптечка, упакованная в жёсткий пластиковый бокс и обмотанная поверх слоем пенки, висела у него на груди, как бронежилет. Я знал, что в ней, помимо стандартного набора, лежит ампула морфина, и знал, зачем она ему на самом деле.
— Артур где? — спросил я.
— Внизу. Проверяет ребризер у первого колодца. Сказал, что если в сифоне на минус тысяче двести уровень поднялся, то ему нужно будет перенастроить смесь.
— Скажи ему, чтоб не лез вперёд без команды.
Илья едва заметно усмехнулся.
— Скажу. Но ты же знаешь Кронберга.
Я знал. Артур Кронберг, двадцать шесть лет, кейв-дайвер с опытом, который не соответствовал его возрасту, и главное, совершенно не соответствовал его характеру. Парень нырял в затопленных пещерах Мексики, проходил сифоны на Крымском побережье, имел сертификат, за который любой инструктор отдал бы палец, и при этом обладал самоуверенностью, граничащей с суицидальной наклонностью. Его отец, обрусевший немец из Саратова, как-то сказал мне при встрече: «Руслан, присмотри за ним, он думает, что бессмертный». Я пообещал. Но скажу лишь, что это хреновое обещание, как выяснилось.
— Денис, — позвал я.
Из-за валуна у входа показалась голова в каске. Денис Паустовский, двадцать три года, жилистые крепкие руки, которые, впрочем, вязали узлы быстрее, чем я успевал моргнуть. Первая серьёзная экспедиция. Я взял его, потому что парень талантлив, потому что ему нужен опыт, и потому что он единственный из молодых связистов согласился тащить тридцать килограммов кабеля на себе.
Денис приехал из Воронежа, где занимался в университетском спелеоклубе и успел пройти несколько пещер Крыма и Кавказа. Ничего глубже четырёхсот метров. Когда я утверждал список участников спасательной группы, Марина спросила, зачем мне зелёный парень. Тогда я ответил, что парень не зелёный, что он два года готовился к серьёзной вертикали и что его навыки связиста нам необходимы.
— Руслан Борисович, транспортники готовы. Четыре мешка по основной верёвке, два с кабелем пойдут со мной на спуске.
— Хорошо. Проверь ещё узлы на оттяжках у второго колодца, Митрич ставил свою навеску, я хочу убедиться, что всё на месте.
— Понял.
Он нырнул обратно. Я посмотрел на Марину. Она закончила с мешком и выпрямилась. Рыжие волосы убраны под бафф, лицо бледное.
— Мариш, — начал я.
— Готова, — отрезала она холодно. — Идём?
Я посмотрел на часы. Четырнадцать ноль семь. По плану мы должны достигнуть лагеря Митрича на минус тысяче четырёхстах за восемь часов. Если всё в порядке с навеской, если колодцы не залиты водой, если сифон проходим.
— Ну идём, тогда.
***
Первые восемьсот метров вертикали дались нормально. Навеска Митрича стояла крепко. Анкера забиты грамотно, уши прикручены намертво, верёвка девятимиллиметровая «Бил» в хорошем состоянии. На входе в Ход Конем, где было сыро и тянуло сквозняком, мы ещё болтали. Но уже на спуске в Рекордный колодец разговоры стихли. Там летишь в пустоту больше ста метров, и вокруг только чёрная стена да шуршание железа по навеске. Я шёл первым, за мной Марина, потом Илья, Денис и замыкающим Артур. На выходе из Синусоиды, где узкий глиняный шкуродер отбирает все силы, пришлось сделать короткую передышку. Колодцы я проходил медленно, проверяя каждую промежуточную точку, каждый перестёг. Привычка, вбитая двадцатью годами подземки.
Пещера Верёвкина. Арабика, Абхазия. Самая глубокая на планете, две тысячи двести двенадцать метров от входа до дна. Я спускался сюда четырежды, и дважды до дна. Знал это место, как знают старого, капризного, опасного друга.
Эту пещеру открыли ещё в шестьдесят восьмом году, но тогда прошли лишь начальную часть и забросили на десятилетия. Настоящий же прорыв случился в середине двухтысячных-десятых, когда российские экспедиции одна за другой стали уходить всё дальше, проходя колодец за колодцем, меандр за меандром, отодвигая рекорд глубины. В семнадцатом году Верёвкина обогнала Крубера-Воронью и стала самой глубокой на планете. Каждая экспедиция сюда занимала недели, требовала тонн снаряжения, изнурительного ручного труда и стоила нервов и здоровья всем участникам. Пещера не прощала небрежности. Она промораживала, заливала водой, давила узкими меандрами, засыпала камнепадами. И всё равно люди спускались. Потому что на дне оставались неисследованные ходы, потому что каждый метр вглубь мог открыть новый зал, новый сифон, новый мир.