Оно потеряло опору. Конечности, расставленные для атаки, не успели перегруппироваться. Тварь покачнулась, попыталась зацепиться за стену, но моя нога уже выбила её из равновесия. Она рухнула. Сначала за край уступа, а потом, переворачиваясь в воздухе, в темноту колодца. Я видел, как её студенистое тело мелькнуло в луче фонаря, беспомощное, растопырившее конечности, и исчезло внизу. Несколько секунд тишины, а потом глухой, влажный шлепок где-то на дне, метрах в семидесяти.
Сверху кричала Марина. Я не разбирал слов, только звук её голоса, сорванный, отчаянный. Я хотел крикнуть в ответ, что жив, что цел, но не мог отдышаться. Воздух вышибло из лёгких при ударе о стену, и теперь каждый вдох давался с трудом.
Второе существо, то, что поменьше, всё это время оставалось на месте. Оно стояло у входа в меандр, метрах в десяти, и не двигалось. Его реснички были направлены на меня, но оно не атаковало. Я видел, как подрагивают кончики его конечностей, как пульсирует тёмный орган внутри полупрозрачного тела. Оно ждало. Может быть, оценивало. Может быть, училось.
Я не сводил с него глаз. Правая рука снова нащупала нож, выпавший при ударе. Пальцы сомкнулись на рукояти, липкой от зеленоватой слизи. Я приготовился. Если эта тварь бросится, мне придётся встречать её без рюкзака, потому что тот улетел в колодец вместе с первой особью. Только нож и голые руки.
Секунды тянулись бесконечно. Капель. Дыхание. Шум верёвки наверху. Я слышал, как Артур продолжает подъём, как скрипят блоки, как Илья командует ему что-то. Марина перестала кричать, но я знал, что она там, наверху, смотрит вниз.
Существо качнулось. Я напрягся. Но оно качнулось не вперёд, а назад. Одна конечность отступила, потом другая. Реснички на его рыле медленно сложились, как лепестки цветка на ночь. Оно отступало. Медленно, плавно, не сводя с меня своего слепого рыла. Я видел, как его тело разворачивается, как конечности перегруппировываются, и вот оно уже движется обратно, в меандр, в темноту, вниз, к своим термальным озёрам.
Я не верил. Просто стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как тварь уходит. Она не боялась. Она, кажется, поняла. Поняла, что перед ней не просто жертва, а то, что перед ней хищник. Другой хищник, который кусается, который сопротивляется, который убивает. И это знание, этот опыт, оно уносило с собой, вниз, к своему миру, где не было света, не было дня и ночи, не было ничего, кроме вечной темноты и тепла земных глубин.
Щёлканье стихло. Я остался один. Совсем один, в тишине, которая казалась оглушительной после всего, что было. Руки дрожали. Ноги дрожали. Всё тело дрожало, и я позволил себе эту дрожь, потому что никто не видел. Я сполз по стене, сел на корточки, упёрся лбом в колени и просто дышал.
Сверху послышался шум спуска. Жумар щёлкал по верёвке быстро, торопливо, я слышал, как кто-то спускается, нарушая все правила безопасности, не перестёгиваясь, не думая о том, что верёвка может не выдержать рывка. Я знал, кто это. Знал ещё до того, как увидел рыжие волосы.
Марина спустилась. Не слезла, не сползла, а именно спустилась, на предельной скорости, с горящими глазами и белым, как известняк, лицом. Её ноги коснулись пола, и она отстегнула жумар, даже не глядя, и бросилась ко мне.
Я хотел что-то сказать. Что-то вроде «я в порядке» или «не надо было спускаться». Не успел. Она обхватила меня обеими руками, прижалась всем телом и замерла. Её пальцы вцепились мне в плечи, в шею, в каску, как будто она пыталась убедиться, что я цел, что я здесь, что я не исчез. Я почувствовал, как она дрожит. Не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, которая сотрясала всё её тело от плеч до колен.
— Руслан, — прошептала она. — Руслан, пожалуйста. Пожалуйста, больше никогда. Никогда так не делай.
Она повторяла это снова и снова, как заклинание, уткнувшись лицом мне в плечо. Я чувствовал её дыхание, горячее, прерывистое, чувствовал, как слёзы катятся по её щекам и впитываются в ткань моего комбинезона. Марина никогда не плакала. За десять лет брака и пятнадцать лет знакомства я видел её слёзы дважды. На свадьбе и похоронах, когда мы потеряли ребёнка. Она была не из тех, кто плачет. Она была из тех, кто сжимает зубы и идёт дальше. И сейчас она плакала. Из-за меня.
Я обнял её в ответ. Медленно, осторожно, будто боялся сломать. Мои руки, всё ещё липкие от слизи твари, обхватили её спину, прижали к себе. Я чувствовал её позвоночник под тканью комбинезона, острые лопатки, напряжённые мышцы. И сейчас, в этот момент, она была самым живым, самым настоящим, что я когда-либо держал в руках. И все остальные проблемы, наши разногласия, сейчас казались сущей мелочью.