— Тихо, — пробормотал я. — Тихо, Мариш. Я здесь. Всё нормально. Я здесь.
Она отстранилась. Посмотрела мне в глаза. Лицо её было мокрым, красным, измазанным глиной. Никогда, ни в одной из наших экспедиций, ни в одном из наших спусков я не видел её такой. Она всегда была сильной. Всегда. Даже когда было страшно, даже когда мы оба знали, что можем не вернуться, жена держала лицо. А в последнее время вела себя ещё и довольно холодно по отношению ко мне. Но сейчас она смотрела на меня и не пыталась ничего держать.
— Я думала, всё! — воскликнула она. — Я думала, оно тебя убило, ты, чёртов дурак!
— Нет, — ответил я. — Оно попробовало. И не вышло.
Она всхлипнула. И улыбнулась. Это была слабая, кривая улыбка, но она была.
— Дурак, — повторила она. — Какой же ты дурак. Зачем ты полез замыкающим? Почему не Док?
— Потому что я командир.
— Нет. Ты мой муж.
Я не нашёлся с ответом. Просто прижал её к себе ещё раз и держал, пока её дыхание не выровнялось, пока дрожь не утихла, пока она не отстранилась сама и не вытерла лицо рукавом.
— Ладно, — произнесла она уже другим, собранным голосом. — Надо идти. Денис плох.
Я кивнул. Мы поднялись. Марина полезла первой, я за ней. Когда я последний раз оглянулся, меандр был пуст. Ни щёлканья, ни скольжения, ни ресничек. Только темнота и тишина.
***
Мы догнали группу на минус восьмидесяти, у промежуточной базы. Артур сидел на камне, бледный, мокрый, с трясущимися от перенапряжения руками. Денис лежал рядом, на расстеленном транспортном мешке. Его глаза были открыты, но зрачки снова сузились до точек. Илья менял повязку на запястье, и я увидел, что кровь уже не сочится, а течёт тонкой непрерывной струйкой. Жгут не помогал. Антикоагулянт делал своё дело.
— Долго ещё? — спросил Артур.
— Четыре колодца и горизонтальный участок, — ответил я. — Часа полтора, если без остановок.
— Он не протянет полтора, — тихо сказал Илья.
Я посмотрел на Дениса. Его лицо осунулось, кожа приобрела тот восковой, почти прозрачный оттенок, который я видел у третьего трупа в термальном зале. Но глаза, когда он встретил мой взгляд, были осмысленными.
— Кэп, — прошептал он. — Я слышал звуки. Мы отбились?
— Да.
— Хорошо, — попытался он улыбнуться. — Я рад.
— Ты дойдёшь, — попытался приободрить его я.
— Знаю.
Он не знал. И я не знал. Никто не знал. Но мы подняли его, снова привязали к спине Артура, и пошли.
Последние колодцы я помню урывками. Вертикаль тридцать метров. Вертикаль двадцать. Вертикаль пятнадцать. Каждый подъём превратился в отдельную битву, каждое движение жумара в руках Артура было маленьким чудом. Он давно перестал походить на того самоуверенного парня, который нырял в мексиканские сифоны, хвастался перед девчонками, фоткался с Сидни Суини. Теперь он был просто человеком, который тащил на себе другого человека, потому что пообещал, потому что не мог иначе.
Марина шла первой и командовала перестёгами. Илья страховал снизу. Я замыкал, оглядываясь каждые три минуты. Тишина позади нас оставалась абсолютной. Существа не преследовали.
На минус сорока я почувствовал запах. Запах дождя. Свежий, холодный, с примесью прелых листьев и сырой земли. Он просачивался сверху, сквозь трещины, сквозь толщу известняка, и я понял, что поверхность близко. Что там, наверху, всё ещё моросит октябрьский дождь, всё ещё дует ветер, всё ещё существует мир, в котором нет подземных садов и студенистых тварей.
На минус двадцати Денис потерял сознание. Илья закричал, чтобы Артур не останавливался, чтобы лез дальше, быстрее, быстрее. И мы полезли. Последний колодец, входная воронка, и вдруг, внезапно, в лицо ударил дневной свет. Серый, тусклый, сумеречный свет октябрьского вечера, но для нас он был ярче полуденного солнца.
Артур выполз на поверхность первым. С него сорвали транспортную сбрую, Дениса переложили на плащ-палатку, и Илья, упав рядом на колени, прямо в грязь, начал колдовать над ним с аптечкой. Коля Чернов, наш координатор, что-то кричал в рацию. Встречная группа, которую он поднял по тревоге, бежала к нам от базового лагеря с носилками и кислородом.
Я вылез последним. Встал на ноги. Дождь падал мне на лицо, стекал по каске, по комбинезону, смывал зеленоватую слизь и чужую кровь. Я смотрел, как суетятся люди вокруг Дениса, как медик ставит ему капельницу, как Марина, присев рядом, держит его за руку и что-то говорит, тихо, успокаивающе. Я смотрел и чувствовал странное, почти невыносимое облегчение. Мы вышли.